Её волосы были убраны назад. Локтём она прижимала к себе пару технических резиновых перчаток. В руке была зажата сдохшая рыба – бледно-розовая, с молочно-белыми глазами и жабрами, распластавшимися по пальцам девушки, как лепестки хризантемы. Движения Имоджин были скованными. По шее тянулась багровая черта.
– Вы здесь, – глуповато изрёк Мох. Он был поражён.
Она резко повернулась на его голос. Выражение удивления на лице сменилось гневом. Она пошла к нему, поводя головой, с губами, бледными от злости. Мох отступил на шаг – и вовремя: дохлая рыбина полетела в него. Пролетела мимо, но вполне близко, чтобы он учуял её запах. Времени смотреть, куда рыбина упала, не было. Имоджин попыталась шлёпнуть его по лицу. Мох отстранился, и удар пришёлся ему по правому уху. Её брыкнувшая нога попала ему в раненую голень.
– Имоджин, перестаньте. Что вы делаете?
– Какого чёрта вам здесь нужно?
– Что с вами?
– Вы бросили меня лежащей на этой грёбаной дороге!
– Я подумал, что вы мертвы. Меня пытались пристрелить.
– Нас пытались пристрелить! – Имоджин, тяжко дыша, заходила взад-вперёд. От резких движений волосы распустились, и их пряди легли ей на лицо. Она завела их за уши. – Так вот, я явно не была мертва. – Она подхватила с пола упавшие резиновые перчатки.
– У меня выбора не было, – сказал Мох. – Если б я остался, то сейчас тут не стоял бы.
– Вот только не надо давить на жалость. – Резиновая перчатка шлёпнула его по щеке, оставив на ней след от рыбьей слизи и чешуи. Оттирая их рукавом пальто, он попробовал ещё раз:
– Что вы-то тут делаете?
– Я здесь живу и работаю. Где же ещё прикажете мне быть? – ярилась Имоджин.
– Оливер отпустил вас?
– Не понимаю, о чём вы, Мох.
– Оливер Таджалли. Он сказал мне, что похитил вас.
Что-то похожее на забавное смятение промелькнуло по лицу Имоджин.
– В самом деле?
– Я только повторил то, что он сказал.
– И вы ему поверили?
– Ещё раз: я думал, что вы мертвы. И испытал такое облегчение, узнав, что живы, что соображать не мог. Что произошло?
Имоджин уставилась на рыбину на полу. Мох напрягся.
– Я очнулась на земле, когда этот урод – управляющий домом – хлестал меня по лицу и велел вставать. Всё твердил, что меня посадят в тюрьму. Двое мужчин с оружием побежали за вами, подняв страшный шум. Им показалось, что они вас увидели, но это оказался просто привлечённый суматохой прохожий. Начался полный бардак. Этот урод всё орал на меня, оскорблял по-всякому. – Она подняла рыбину.
– Имоджин, я сожалею…
– Вот я и врезала ему по дыхалке.
– Вы – что?
– Мне удалось встать и забраться в такси, невзирая на то, что его псина пыталась оторвать мне ногу. К тому времени к месту происшествия уж народ повалил. Я велела таксисту везти меня оттуда подальше, что он проделал с радостью. Договорились, что он отвезет меня в клуб под названием «Левиафан».
– Опасное место.
– Разве? Так вот, там женщина одна есть, её Эстель зовут. В комнатах на четвёртом этаже она проделывает негласные аборты и всякую хирургию, которую народ в «Миноге» любит называть штопкой. Там много всего жуткого происходит. Короче, она меня знает: мои татуировки – её рук дело. Она же и вам на руке наколку сделала, и снадобье дала, каким я вас попотчевала. В порядок она меня привела, только минус в том, что Агнец непременно про то прознает, а значит, в принципе, меня прикончат.
– Потому я и здесь.
Имоджин нахмурилась:
– Что?
– Агнец будет здесь через несколько часов. Я намерен сообщить ему кое-какие плохие вести.
– Звучит, как таинственный намёк. – Имоджин бросила дохлую рыбу и перчатки на тележку, загруженную щётками, трубками и прочими причиндалами.
– Это я устроил.
Имоджин, сжав губы, взяла со спинки стула свитер и натянула его через голову.
– Ну и поступили опрометчиво. Я пришла к вам с Радужником за помощью.
– И мы обязательно вам поможем!
Имоджин смотрела мимо Моха, и глаза её всё больше наполнялись страхом. Мох обернулся посмотреть, что так привлекло её внимание.
Перед возвышавшимся аквариумом стояла та самая девочка, которую Мох видел у канала, ее поднятое вверх лицо омыл свет от всего плавающего живого. Воронова крыла волосы завитками ложились ей на плечи, укрытые засаленным красным бархатом платья. Лицо её хранило отсутствующее выражение, губы были приоткрытыми, взгляд – рассеянным и немигающим. Странно было при таких обстоятельствах заметить такое, но девочка не делала глотательных движений. Казалось, она не замечала их присутствия, словно были они существами за пределами исключительной сосредоточенности кого-то спящего. Её молочно-белые руки с бесцветными ногтями были прижаты к поверхности стекла аквариума, где сбились в кучу голодные организмы и следовали за её перебирающимися пальцами.