Доносчик
Имоджин влажной тряпкой отёрла засохшую кровь с лица Моха. Дневной свет был нестерпим. Прикрыв ладонью глаза, Мох старался сообразить, где он. Тело Оливера повисло в воде аквариума. Съежившийся, будто личинка, с подобранными руками, книготорговец медленно поворачивался вслед лёгкому движению воды, оставляя за собой красноватый шлейф. Весьма мало что осталось от мягких тканей: знак того, сколь долго Мох был без сознания. Птичьи ноги Оливера лежали на дне бака. Мох прижал ладонь ко лбу, и на несколько секунд весь мир сошёлся в прохладе этого прикосновения. Мысли его обратились к Радужнику. Он огляделся, но друга нигде не было видно.
– Мох, – произнесла Имоджин. Она указала на бак, не глядя на него. – Жалко, что Оливера постиг такой гадостный конец.
– Кто это сделал?
– Радужник. Я помогала, – ответила она. – Это самый быстрый способ избавляться от тел. Выглядит мерзко, но, по сути, немногим отличается от того, что происходит, если тело закопать в землю или бросить в море.
Мох недоверчиво уставился на неё, но Имоджин отвернулась, втянув щёки.
– Где Радужник? – спросил наконец Мох, стараясь не смотреть на плавающее тело.
– Он там, – ответила Имоджин и указала в конец зала, где дневной свет лился в двери, ведшие к вольеру. Вставая, Мох застонал. Имоджин бдительно следила за ним. – Спасибо вам за помощь. Этот головорез меня убил бы. – Она встала, теребя в руках влажную тряпку.
– Уверен, что он так и планировал, – сказал Мох. – Мне нужно поговорить с Радужником.
Он пошёл к вольеру. Имоджин за ним. Вольер был гордостью музейного хранилища, геодезическое стекло и металлический купол использовался для выращивания образцов для Зала птиц. Среди пышной растительности когда-то жили сотни птиц со всего земного шара. С земли стекло вольера и медные отблески сияли при восходе солнца как пойманная звезда. После войны от вольера остались одни руины.
Мох с Имоджин вышли из дверей на обширную площадку, блестевшую битым стеклом. Вид был захватывающий. Радужное море раскинулось гладким голубым полотном. Чуть ближе располагалась великая лестница, запруженная людьми, которые шли по обычным своим утренним делам. Фуникулёры, расставленные на расстоянии по бокам лестницы, перевозили людей и грузы туда и обратно, из города до доков в сотнях футов внизу. На ступенях всё ещё были заметны шрамы войны. Выбоины в известняке, кучи щебня и разрушенные артиллерийские укрепления, видимые с верхотуры Полотняного Двора, позволяли рассмотреть историю города, не занесённую ни в какие бесчисленные книги, написанные на эту тему. Воздействие ветра и воды сгладило многие шрамы, в камне появлялись раковины и пустоты. Местами они стали обиталищем морской жизни, пополнявшейся с каждым приливом. Радужник стоял перед этой панорамой. Стоял опасно близко к краю площадки, выдававшейся над крышами Полотняного Двора.
Имоджин осталась в дверях. На открытой площадке было очень свежо. Заслышав приближение Моха, Радужник отвернулся от города, обратившись лицом к нему. Его потрёпанное пальто было забрызгано кровью. Это было то самое пальто, в котором Мох увидел его впервые за стенами брикскольдской тюрьмы. Тогда голову Радужника скрывал чёрный капюшон, зато сейчас вся она была подставлена сиянию дневного света.
– Радужник, что случилось?
– Я освободился от двух мужчин, которые набросились на меня сзади, и пытался проследить за Агнцем, но он сбежал.
– Я спрашивал, что это было такое, с девочкой?
– Я всё ещё сам стараюсь это понять. – Бриз долетел с океана. Полы пальто Радужника захлопали по его ногам. – Мне нужно было стоять в стороне. Я пришёл сюда наблюдать.
– За чем? – Впервые Мох четко различил шестой оцелус. Тот был темнее других: «дымчатый», такое слово пришло ему на ум.
Радужник поднял вверх руку и взял тёмный оцелус пальцами. Вложил его Моху в ладонь. На ощупь тот был тёплым, как взятое из гнезда яйцо.