Джонатан сделал вид, что обдумывает услышанное с полнейшей серьёзностью.
– Не многим лучше, вообще-то, – выговорил он наконец. Оба мужчины хмуро хмыкнули.
– Я знаю, кто вы такой, Джон. – Мох не собирался раскрывать этого до утра. Просто само выскочило: порыв, подбодрённый спиртным. Джонатан присел на край кровати. Он глянул на Моха повлажневшими глазами.
– Разумеется. Я так и полагал, – сказал он. – Так что, пришёл убить меня?
– Нет, – сказал Мох. – Я тут не за тем, чтобы убить вас. Понятия не имел, что вы тут. Откуда мне было знать? Но раз уж мы нашли друг друга, я и впрямь припас несколько вопросов.
Джон Машина протестующе поднял руку и покачал головой:
– Вопросы ещё хуже.
– Почему?
– В своей жизни я натворил много ужасного. Надругался над теми, кто меня любил. Мои поступки привели к чудовищным последствиям, у меня никогда не хватало силы придержать их наступление. Единственный выход, какой я сумел отыскать, это сделаться призраком.
– Это не выход, это трусость. События не остановить, если отрешиться от самого себя. Вы просто оставляете другим разгребать чёртово месиво.
– Это я знаю. Только в конечном счёте все выравнивается, и жизнь может продолжаться. – Джон потянулся всем телом. – Я отвечу на один вопрос. Всего один.
Мох сердито тряхнул головой.
– Задавай его, – произнёс Джон.
– В тот день на волноломе я впервые в жизни почувствовал себя замешанным в смерти. Те истории, о каких я рассказал вам, они были ужасными, но они просто подтвердили мои опасения: сквозь меня проходит тёмная нить. Потому как, Джон, откровение вроде этого не просто результат дурного выбора. Оно приходит основательным раскрытием чьей-то истинной природы. Оно отравляет всё, что наступит потом, оно бездонно.
– Ламсден. Один вопрос…
– Вы когда-нибудь любили Меморию? Или она была просто источником дохода?
Джон, похоже, опешил. Он скрестил руки и уставился в пол. И наконец выдавил из себя:
– Да.
– Тогда почему?
– Как ты прозорливо заметил, Мох, я трус. Трусость толкает человека на поступки, которые он никогда не сможет себе простить.
– Вам известно, что она жива?
Джон тяжело вздохнул:
– Да, слышал.
– Я собираюсь найти её. Думаю, она вернулась на остров Козодоя.
– Возможно. Может быть, тебе следовало бы оставить её в покое.
– Вы не первый, кто говорит мне это. Не могу. Пойдёмте со мной, Джон. Исправим, что можно. – Глаза Моха загорелись внезапной страстью. – Помогите мне найти её. Мы совершим это вместе.
Джон покачал головой, грустно улыбаясь.
– Мне нельзя. Я всё ещё трус, понимаешь? Ты иди, если должен. Я уже стар. Я не в силах больше смотреть на то место. Оно заколдовано. – На лице его выступил пот, кожа всё больше бледнела, обретая жёлтый оттенок. – Я не могу. Прости меня.
– Не знаю, смогу ли, – вздохнул Мох.
Джон взорвался хохотом и выпрямился. Поправил на себе рясу.
– По мне, этого не должно было быть. – Он хлопнул в ладоши. – Хватит россказней на сон грядущий. Мы оба немало выпили. Надо поспать. Я уеду рано. Должен перебираться к себе в монастырь. Тебе я не скажу, где он находится. Пользуйся, чем захочешь, только, пожалуйста, прибери за собой. Мыши, ты же понимаешь. – Уже из коридора, закрывая за собой дверь, он сказал: – Уборная – вниз по коридору, налево.
Какое-то время Мох лежал, уставившись в штукатурку с водяными разводами над кроватью. В углу комнаты паук перебирал свою паутину. В доме было тихо, зато на улице в отдалении слышалась музыка, которую, казалось, ветер сбивал в комок и уносил прочь. Один раз у него под окном раздался громкий крик, за ним – звон разбитой бутылки и смех.
В комнатке, похожей на келью, Мох чувствовал себя отделённым от потока своей жизни, то погружаясь в сон, то выходя из него, осознавая, что, пока он спал, в окно барабанил дождь. Донёсся далёкий раскат грома, под конец его задрожали створки окна. Дрожание прервало его поверхностный отдых.
Отрешившись ото сна, он сел, опершись спиной о подушку. Бегущая по стеклам вода отражалась на стене – призрак, которому не дано вполне материализоваться. В голове его вновь прокручивался вечерний разговор, и он сожалел, что рассказал Джону о себе гораздо больше, чем собирался. А может, оно и к лучшему. Его излияния были под стать очистительному поту при лихорадке. По наитию он выдвинул ящик небольшого бюро. Там нашёл бумагу и обшарпанную авторучку, которая, скрипя, стала писать после нескольких небрежных росчерков.
Полчаса писал, прежде чем позволил себе признаться, что пишет Имоджин. До этого он пытался отыскать смысл в событиях последних нескольких дней. Но потом увидел, что забирается всё дальше и дальше обратно во времени, повторяя то, о чём рассказывал Джону. Наконец он выразил свои чувства к ней. Рассказал, что думал о ней всё время, что жалел о том, как они расстались. Мох успел лишь половину рассказать из того, что было у него на уме, когда кончилась бумага. Сложив листы, он сунул их в карман бушлата. Остальному придётся подождать. На улице окна светлели от наступающего рассвета. В доме было по-прежнему тихо. Неужели Джон ещё спал?