Это Лестер, сомнений никаких. Часы можно надеть и снять, от родинок не отделаешься. В памяти всплыла музыкальная фраза из песенки: "Плохие девчонки... там-там... тум-тум...".
- Мерзавка, шалава, шлюха, - шипела Сэлли, словно разъяренная тигрица. - Как он мог к ней вернуться? Как?!
- Может быть, - не унимался внутренний голос, - она позволяет ему то, чего не позволяешь ты?
Грудь Сэлли возмущенно взмыла вверх, а в горле застрял отвратительный горький ком. Но ведь они в баре! Лестер не...
Но она тут же поняла, что это не слишком убедительное возражение. Если Лестер встречается с Джуди, если он обманывает ее в этом, то обман насчет того, пьет он пиво или нет, уже полностью теряет свою значимость. Вот так.
Сэлли отложила фотографию и трясущимися руками достала из конверта сложенный вчетверо листок бумаги персикового цвета. От него исходил легкий, терпковато-сладкий аромат. Сэлли поднесла листок к носу и глубоко вдохнула.
- Мерзавка! - крикнула она хриплым истерическим голосом.
Если бы Джуди теперь оказалась рядом, она набросилась бы на нее и исцарапала собственными ногтями, какими бы короткими они ни были. Как бы ей хотелось, чтобы Джуди оказалась здесь. И Лестер тоже. Долго бы ему не пришлось еще играть в футбол, если бы она его отделала. Очень долго.
Сэлли развернула письмо. Оно было короткое и написано округлым почерком школьницы, обученной чистописанию по методу Пальмера.
"Дорогой Лес!
Фелиция сделала этот снимок в тот день, когда мы были с тобой в Тигре. Сказала, что собирается нас шантажировать. Но только дразнила. Она отдала фотографию мне, а я отдаю тебе в память о нашей ВЕЛИКОЙ НОЧИ. Не слишком было благоразумно с твоей стороны забираться ко мне под юбку на глазах у "всего честного народа", но это так возбуждало! И потом ты такой СИЛАЧ! Чем дольше я смотрела на тебя, тем больше подогревалась. Если приглядишься повнимательнее, увидишь мое нижнее белье. Слава Богу, Фелиция уже ушла к тому времени, когда на мне ничего не осталось! Скоро увидимся! А пока храни эту фотографию "в память обо мне". Я буду думать о тебе и твоей замечательной "штучке". ОГРОМНОЙ штуке! Лучше закончу писать, а то все больше распаляюсь. Как бы не пришлось заняться чем-нибудь неприличным. И прошу тебя, перестань беспокоиться сам знаешь О КОМ. Она слижком занята послушанием Богу, чтобы думать о нас с тобой, смертных.
Твоя Джуди".
Не менее получаса Сэлли сидела в "мустанге" Лестера и все перечитывала и перечитывала письмо. Сознание ее и чувства обострились от накапливающегося гнева, ревности и обиды. Кроме того, подспудно все эти ощущения "подогревались", как сказала бы Джуди, возрастающим сексуальным возбуждением, но в этом она никогда бы не призналась никому на свете и тем более себе самой.
"Безмозглая шалава даже не знает, как пишется слово "слишком"", думала Сэлли.
Она продолжала скользить взглядом по фразам и задерживалась, конечно, на тех, что были выделены заглавными буквами. Наша великая ночь. Не слишком БЛАГОРАЗУМНО. Так ВОЗБУЖДАЛО. Такой СИЛАЧ. ОГРОМНАЯ ШТУКА.
Но наивысшую степень раздражения и ярости вызывала богохульная перефразировка общинного ритуального псалма: "...сохрани эту фотографию в память обо мне".
Непристойные картины совершенно непроизвольно вставали перед глазами Сэлли. Губы Лестера смыкаются на розовом соске Джуди Либби, а та завывает: "Возьми меня, испей до дна эту чашу в память обо мне". Лестер на коленях меж раздвинутых ног Джуди: "Возьми меня, съешь меня в память обо мне".
Сэлли смяла абрикосового цвета листок в маленький ничтожный комочек и швырнула на пол машины. Теперь она сидела прямо, вздернув подбородок и глядя вперед немигающим взором, взмокшие от пота пряди волос слиплись и рассыпались (не отдавая себе отчета в том, что делает, Сэлли все время, пока читала и перечитывала письмо, прочесывала волосы пальцами, словно гребнем). Затем она нагнулась, подняла бумажный шарик, расправила его и сунула вместе с фотографией обратно в конверт. Руки у нее так дрожали, что она лишь с третьего раза попала в конверт, надорвав его при этом чуть не до середины.
- Мерзавка! - закричала она в который раз и разразилась слезами. Слезы были горячие и жгучие, как кислота. - Сука! А ты! Ты! Лживая скотина!
Сэлли воткнула ключ в замок зажигания. "Мустанг" взревел, да так яростно, как будто вторил состоянию Сэлли. Она включила передачу и выехала со стоянки, взметнув тучу пыли, выпустив голубое облако газа и отчаянно проскрежетав резиной. Билли Маршан, тренировавший развороты на роликовой доске, с удивлением оглянулся.
4
Пятнадцать минут спустя она была в спальне, лихорадочно рылась в ящике с бельем в поисках деревяшки и не находила ее. Гнев на Джуди и лживую скотину-жениха был вытеснен страхом - вдруг деревяшка исчезла? Неужели ее все-таки похитили?
Сэлли принесла разорванный конверт с собой и только теперь с удивлением обнаружила, что до сих пор держит его в левой руке. Он мешал поискам. Она отшвырнула конверт и принялась выбрасывать свое скромное хлопчатобумажное белье из ящика пригоршнями, рассыпая его по всей комнате. В тот самый момент, когда она готова была завопить от ужаса и отчаяния, деревяшка нашлась. Видимо, Сэлли, открывая, потянула ящик на себя с такой силой, что драгоценность скользнула в самый дальний угол.
Она схватила свою деревяшку и в тот же миг почувствовала, как на душе разливается покой и удовлетворение. Другой рукой она подобрала конверт и держала обе вещи прямо перед собой: добро и зло, святыню и скверну, альфу и омегу. Затем она положила конверт в ящик и беспорядочно забросала сверху бельем.