— Сделай-ка карту помельче.
— Хочешь определить расстояние отсюда до пустыря за микрорайоном Конево? Легко.
Микрорайон получил свое имя по названию улицы Конева, из домов этой улицы он и состоял. Причем, дома располагались довольно хаотично. Номера домам присваивались в зависимости от времени застройки. Поэтому рядом с домом номер тридцать стоял дом номер шестьдесят.
— Минут двадцать ходьбы мерным шагом пехотинца, коим двигался один литературный герой, — сообщил Кряжев.
— Найди улицу Куприна…
— … дом номер двадцать два, — подхватил Кряжев.
Дом двадцать два принадлежит Ермакову. Принадлежал. Теперь принадлежит его вдове.
— Дом Ермакова.
— Неинтересно с тобой, ты все знаешь, — притворно вздохнула Аверина.
— Ты сама в это не веришь.
— В то, что ты все знаешь?
— В то, что тебе со мной неинтересно.
— Это следует расценивать как флирт?
— Ни в коем случае! Генеральские дочери меня пугают больше, чем сотня компьютерных вирусов.
— Только генеральские дочери?
— В том числе. Итак, от дома Ермакова до пустыря за микрорайоном Конево, максимум, десять минут езды. И это была последняя поездка в его жизни.
— Предположим, что человек, звонивший Ермакову с улицы Октябрьской, направлялся на тот же пустырь…
— А чего тут предполагать? — Кряжев, похоже, все уже решил для себя. — Если он продолжил путь в том же направлении, в котором шел, разговаривая по телефону с Ермаковым, то его целью наверняка был тот же пустырь.
— А если нет?
— Почему же нет? Ермаков сидит дома в воскресенье вечером, никого не трогает. Ему звонят, он срывается, едет не в кабак, не к любовнице, а именно на пустырь.
— Убедил… — она на мгновение задумалась. — Валер, а пробей-ка мне Дмитрия Витальевича Воронова. Он в разных социальных сетях тусуется, но мне нужен его домашний адрес. И еще нужен членский билет общества охотников и рыболовов, если таковой есть у него или членов семьи.
— Опять же легко.
Через десять-пятнадцать секунд манипуляций с клавиатурой и мышью компьютер Кряжева выдал результат. И Кряжев результат огласил:
— Вот, Воронов Виталий Дмитриевич, 1965-го рождения, членский билет номер… Но это, как ты понимаешь, отец Дмитрия Воронова. Так… Является членом общества охотников и рыболовов с 1998-года. В том же году им получена лицензия на приобретение гладкоствольного оружия и зарегистрировано ружье ИЖ-27 с вертикальным расположением стволов…
Именно двустволка с вертикальным расположением стволов красовалась в руках Дмитрия Воронова на его странице.
— Понятно, двустволку Воронов-старший несколько раз перерегистрировал, а в 2010-м году приобрел и зарегистрировал нарезной карабин «Сайга», — Аверина читала с монитора.
— Серьезный дядька, — хмыкнул Кряжев. — Но я таких не уважаю.
— Догадываюсь, почему. Ты принципиальный противник убийства животных.
— Ксения, я в твоем тоне улавливаю иронию. Подозреваю, что ты не одну беззащитную зверушку убила из папиного охотничьего ружья.
— Если зверушками считать банки из-под пива и «колы», то я их много убила.
Эксперт огорошил Рындина.
— Вот, обработал следы, оставленные злодеем в тачке Ермакова. До боли знакомые пальчики. Равно как и их владелец.
Рындин взглянул на распечатки, разложенные экспертом с ловкостью карточного шулера на столе.
— Старый знакомый. Яцко.
— Кто такой этот Яцко? — Рындин не понимал бурной радости эксперта.
— Угонщик со стажем. И дурак.
— Почему дурак?
— А потому, что в трех предыдущих эпизодах бросал угнанное транспортное средство. Объяснял, что просто хотел покататься. Как и всем дуракам, Яцко везло. Максимальный срок, который он получил — три года ограничения свободы. Срок у него, кстати, не закончился.
— И где этот Яцко сейчас?
— В изоляторе временного содержания Левобережного района. Полиция тоже работать умеет. Быстро вычислили.
— А нам информацию слили в последнюю очередь. Ладно, — Рындин взглянул на часы, — выдернуть его к нам сегодня мы, пожалуй, не успеем уже.
— Я так думаю, что он нам не особо и нужен.
— Посмотрим, — буркнул Рындин, которого немного раздражала привычка эксперта выходить за рамки своих полномочий.
Что такое остаться без отца в шесть лет, Ермаков стал понимать чуть позже. Он помнил вечер, когда мать пришла домой из больницы, спокойно сказала: «Ну, все, Миша, батьки у нас больше нет» и заплакала, закричала в голос.