Я проношусь мимо столовой и булочной, когда на дорогу выскакивает пацан. Какого..?
Меня оглушает крик Виолетты, как удар. Изо всех сил бью по тормозам, затем еще один удар, но на этот раз настоящий, как будто на бампер выбросили мешок со льдом с десятого этажа, подушки безопасности раскрываются парашютом, и примяв ткань напряженной испуганной рукой, я вижу, что...
Нет. Черт.
Я вижу то, чего совсем не хочу видеть. Я вижу… сон? По-видимому, да. В жизни так не происходит. Не бывает в жизни так страшно. Все мое тело испугано и как будто вскоре взорвется.
Мы с Виолеттой выбираемся из машины, в голову ударило столько крови, что я удивляюсь, как она все еще не оторвалась от шеи, движения наши замедленны, как поставленные на паузу. Я двигаюсь, словно вызванный через тысячу лет зомби. Словно учусь ходить под водой.
– Захар, что делать?! – вырывается из Виолетты, а голос слышен как из зарытой могилы.
У меня предобморочное состояние, даже слух куда-то пропадает. Пацан лежит на дороге, вроде дышит, но не шевелится, и даже не стонет. Однажды автобус, в котором я ехал, сбил пацана примерно того же возраста – лет девяти-десяти. Всем пришлось выйти, и я увидел его краем глаза. Тот хотя бы издавал слабые звуки. Этот парень – полностью молчит, словно произошло самое страшное. Самое необратимое.
Что я натворил? Неужели я решил судьбу маленького человека, не позволив ему выучиться, влюбиться и вырасти? Неужели я причинил неутешительную боль его родителям? Благодаря моему легкомыслию на каких-то пока не знакомых мне людей обрушится стена боли, которую не разроют ни врачи, ни антидепрессанты, ни годы.
С колотящимся сердцем я представляю, как рисую все свои картины на стенах в тюрьме.
Виолетта продолжает плакать и стонать, а я падаю на колени перед ребенком, ищу признаки жизни. Все исчезло: дорога, машины, звуки, моя невеста. Наша жизнь разбита. Мне не помогут деньги отца. Потому что даже если они вытащат меня из тюрьмы, мне вовеки не смыть с себя эту кровь. И где-то до конца времен будут жить люди, которые будут меня проклинать. Которые будут хотеть меня грохнуть.
– Принеси одеяло с заднего сидения. – Говорю я так же спокойно и тихо, как истерично и громко сейчас у меня в голове, в душе, в сердце. – Все нормально будет.
Виолетта мельтешит за моей зомбированной шоком копией по коридору больницы. Я не могу поверить, что это реальность, а не ведущая сценка из какого-нибудь сериала про медиков или ментов: я держу завернутого в одеяло мальчика у себя на руках. Наконец мы находим приемное отделение, где видим дежурного врача.
– Девушка, помогите нам. Ребенка сбила машина, нам нужен врач! – громко бросаю я в окно.
Девушка бросает свои бумажки, не то чтобы очень быстро, но она ведет нас в приемник к врачу и медсестре, которые недолго осматривают мальчика, фиксируют в одном положении, что-то колют ему в обе вены, и отсылают нас справляться дальше.
Я не могу. Смотреть в его лицо. Я прикрываю его одеялом по пути. Чуть больше, чем до самого подбородка.
– Теперь на последний этаж, найдите дежурного врача-реаниматора. Лифт вон там. С вами поедет санитар, он будет толкать тележку.
Через мгновение нас трое – я с Виолеттой и верзила в синей форме с ничего не выражающим, почти скучающим выражением лица. Ничего особенного – можно подумать, он просто несет документ начальнику на подпись. Наверное, давно работает и похуже насмотрелся. А еще, наверное, проходит вечность, пока лифт везет нас доверху.
А я до сих пор не могу смотреть в лицо. Этого мальчика. Он как будто уснул. Не могу смотреть.
Моя вина.
У него черные волосенки, широкие джинсики и легкая курточка, из которой валится маленький кошелечек. Никто кроме меня не замечает. Я беру его в руку. Маленький, черненький кошелек. Прости меня, пацан. Прости!
Медсестре на посту санитар объясняет ситуацию, а мы с Виолеттой, как одна маленькая тень санитара, узнаем кабинет доктора-реаниматора, и тут же несемся к нему. Я сую кошелек пацана в свой карман, и не знаю, зачем. Куда еще?
Влетаем, не постучавшись. Черные глаза поднимает на нас молодой (клянусь, не больше двадцати восьми лет) доктор в такой же медицинской форме, как у санитара, только светло-голубой, как море на райском острове, куда не одно лето мы отправлялись кутить всей семьей. Я прекрасно понимаю, что жизнь, в том виде, что я ее помню, для меня навсегда закончена. Или нет? Я молюсь каждой пролетающей мимо молекуле, чтоб мальчик остался жив и выздоровел. Я для него все сделаю. Оплачу любое лечение. Папа поможет. Я ему потом долг верну, что угодно, только пусть мальчик…