Вскоре встал вопрос и об эвакуации предприятий самого Осташкова. Первым тронулся в путь — в далекий Семипалатинск широко известный в стране кожевенный завод. Дошла очередь и до транспорта. С железнодорожного полотна были сняты и увезены рельсы. В устье реки Крапивни переправлен караван пароходов, катеров и барж.
Людно в те горячие дни было и в районном комитете партии, возглавляемом Василием Ивановичем Панковым. Днем здесь звучало напутственное слово осташам, уходившим в партизанские отряды. Шел отбор проводников для армейских разведывательных и диверсионных групп, направляемых через нетронутую лесную глушь и непроходимые болота в ближайшие тылы врага. Вечерами к Панкову наведывались те, кому в случае оккупации района предстояло работать в подполье.
В западных и восточных лесничествах были заложены партизанские базы. В лесу южнее деревни Смешово райком подготовил специальное помещение для печатания подпольной газеты. Туда была доставлена печатная машина и 10 рулонов бумаги.
С сентября жизнью города и района полностью стала править война… Суровы ее законы. Из тринадцати тысяч осташей, ушедших на фронты и в партизанские отряды, после войны вернулись лишь 4816.
Здесь Литвиненко встретил горячую поддержку. Власти города предоставили в распоряжение бригады два здания транспортной школы, снабдили провиантом, помогли в поисках «гарных девчат» — отряду нужны были медицинские работники. Ими стали Руфина Андреева, Нина Федорова, Таисия Лебедева, Катя Данилова, Валя Бабурина.
Как-то пасмурным вечером Литвиненко и Герман заглянули в штаб местной противовоздушной обороны. Комбриг спросил у начальника штаба:
— Чем порадуете, чем поделитесь, товарищ Куницын?
— Наладили производство бутылок с зажигательной смесью. Вот и сейчас целая бригада работает.
— Где?
— Да здесь, в подвале.
— А ну покажите.
— О це бригада, — повернулся Литвиненко к Герману, увидев шестерых девушек, мывших бутылки. — А я-то думал…
— А тут и думать нечего. Наши игрушки сейчас на вес золота, — на Литвиненко в упор смотрела худощавая черненькая девушка в легком красивом платье, с веселой дерзинкой в глазах.
— Ох и отбрила ж ты меня. Молодец! — рассмеялся комбриг.
Когда неожиданные гости ушли, Нина Зиновьева, так смело защищавшая честь бригады, сказала:
— Девчонки, вы не обратили внимание, как смотрел тот, который со шпалами в петлицах? Не глаза, а два прожектора. Кажется, насквозь все видит. Такому не соврешь. И…
— Что за «и»? — поинтересовалась одна из подруг. — Говори уж до конца.
— По-моему, с таким не страшно, как бы худо ни было, — закончила свою мысль Зиновьева.
Через несколько дней «тот, который со шпалами» в кабинете секретаря райкома партии расспрашивал Нину:
— Мне сказали, что вы преподавали немецкий язык в школе. Это точно?
— Преподавала.
— Нам нужен переводчик.
— В немецком я несильна.
— А на фронт хочется?
— Конечно.
— А за линию фронта?
— Не знаю. Смогу ли пригодиться там?
— О це разговор…
Зиновьева смутилась. «Глаза-прожекторы» сверлили ее.
— Говорят, вы в самодеятельности первая в городе. Правда?
— В тылу врага не поют.
— А вот это напрасно. Русские люди поют песни с самого рождения. Поют всегда… Ведаете, кто сказал это?
— Нет.
— Федор Шаляпин. И заметьте, подчеркнул: поют всегда — и не только в радости, но и в беде, в горе. Песня, она ведь душу согревает. Ну да ладно, песня — песней, а вот вдруг вам прикажут познакомиться с фашистом, рюмку шнапса с ним выпить? Что тогда?
— Что вы, товарищ майор. Я и красное не пью.
— Ладно, — усмехнулся Литвиненко, — шнапс — шнапсом. А вдруг вы остались бы с гитлеровцем вдвоем одни, а в рукаве у вас кинжал? А?
— Да я и курицу не смогу зарезать, — окончательно смутилась Зиновьева. — Нет, я для вас не подхожу.
Литвиненко поднялся:
— А если все же?
Встала и Нина.
— Я комсомолка, товарищ майор.
Так дочь старого путиловского рабочего, учительница Бородинской неполной средней школы, член Осташковского райкома комсомола Нина Николаевна Зиновьева стала бойцом Второй особой.
Если в формировании бригады у Литвиненко верным помощником был Герман, то в организации учебы ее групп и отрядов первую скрипку играл старший лейтенант Белаш. Атлетического сложения, чуть сутулый, с размашистой походкой (медведь, да и только), начштаба был немногословен, улыбался редко и скупо, однако в бригаде все знали: старший лейтенант — добрейшей души человек и работник преотличнейший.