Нередко объекты для нападения партизанам подсказывали местные жители. Был, например, такой случай. В небольшой лесной деревушке Пеновского района комиссар отряда Иванов, проводя сход крестьян, обратил внимание на одного старичка. Он сидел в первом ряду прямо, неподвижно и еле заметно шевелил губами. Его лицо и руки говорили о том, что человек на своем веку потрудился предостаточно. Старик не поднялся со скамьи и тогда, когда жители деревни стали покидать избу. Оставшись наедине с партизанами, он подозвал к себе Иванова и глуховатым голосом заговорил:
— Это ты верно сказал, дорогой товарищ, что подлость ослабляет душу. Верно и то, что нельзя потакать и прощать подлецам. Так вот слухай: намеднись ночью ко мне племяш заявился. Ну, родственничек, значит. За самогоном на коне прискакал. Не в отца пошел парень. Батьке его, брату моему меньшому, — полста, а он с лета с германцем воюет. А этот урод откуда только этой самой подлости набрался — в полицаях ходит. Тьфу! — Старик в сердцах сплюнул и замолчал.
Прошла добрая минута. Иванов терпеливо ждал. Старик пошевелил губами и тихо продолжал:
— Пьян был, бахвалился: в их селе штаб кавалерийского полка остановился, солдат — с гулькин нос, и им, полицаям, охрану конюшен доверили. Так ты уж доложь кому следует.
— Спасибо, дедушка, — поблагодарил крестьянина Иванов. — Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?
Старик поднялся и махнул рукой:
— Фамилия наша всю жизнь была доброй фамилией. А теперь все прахом пошло. Опозорена фамилия наша.
В тот же день две группы разведчиков «обложили» село, как охотники медведя в берлоге. Оказалось, действительно в селе остановился штаб кавалеристов, правда «не с гулькин нос», но не больше сотни, вот-вот прибудут остальные.
— Медлить нельзя. В поход! — приказал Литвиненко.
Белаш и Герман быстро разработали план налета. Было строго определено, кому снимать часовых, кому бросать гранаты, кому захватывать конюшню. Сводный отряд под командованием самого комбрига поспешил в село.
Успех превзошел ожидания. Охрану удалось уничтожить с ходу. Гитлеровцы оказали сопротивление, но оно было быстро подавлено гранатами и пулеметным огнем в упор. Вражеский штаб перестал существовать. Партизаны захватили много оружия, лошадей, седла, повозки.
Больше всех радовался командир конной группы Мигров.
— Человек рождается путешественником, — рассуждал он за ужином по возвращении из операции. — Читал я как-то, один мудрец поучал своего приятеля: «Продай дом — купи корабль». А мы путешественники вдвойне — и от рождения, и по приказу товарища Ватутина. Значит, для нас закон: отдай все — имей коня.
— Во! Во! В самую точку Андрей Иванович бьет, — подошел к столу комбриг. — Боевой конь — верный друг партизана. Это мне сам Ватутин говорил, а генерал — вояка старый. Хоть и молод был в двадцатом, а махновцам давал жару.
— Товарищ комбриг, — спросил Симан Григорьев а правда, что вы в отряде у Щорса служили?
— Служил — не то слово, Григорьев. Я у Щорса ума-разума набирался. Да жаль — мало. Вот человече был. Горел от накала чувств. А выдержка? Железо, и только! А ведь молод был. Ох как молод!
Литвиненко внезапно умолк, задумался и, устало опустив плечи, направился к двери.
— Ну да ладно! Вам отдыхать надо. Заслужили. А я до штаба пошел.
В избе воцарилось молчание. Прервал его Кумриди:
— А было и ему тогда не больше семнадцати.
— Кому ему? — не понял Мигров.
Нашему батьке, когда в девятнадцатом году петлюровцев рубал.
— Вот это да! — восхищенно воскликнул кто-то.
Первые бои — первые потери. Их было немного, но гибель товарищей всегда глубокой болью отзывалась в сердцах партизан. Тяжело переносил утраты и комбриг. Требуя от командиров отрядов и групп решительности, риска, Литвиненко не терпел, когда говорили: «Так ведь в бою погиб», «Пуля не выбирает», и строго взыскивал со своих помощников за каждого раненого бойца, за потери по недосмотру и по неорганизованности.
В перестрелке с карателями, приведенными предателем к землянкам Пеновского отряда, погибло несколько человек, в том числе и находившийся в отряде (временно, до ухода в свой район) секретарь Идрицкого райкома ВКП(б) С. М. Мазур. Смертельно был ранен, нарвавшись на засаду, комиссар Сережинского отряда Павел Васильевич Голубков. Не вернулись с задания Саша Акимов и Вася Иванов… Лишь спустя двадцать лет стала известна судьба комсомольцев. Гитлеровцы заметили юношей на льду озера, обстреляли и ранеными захватили в плен. После истязаний на допросах Акимов и Иванов были повешены в деревне Старые Села.