Как ни сопротивлялись гитлеровцы, но и Выдумка разделила участь Насвы. Вокзал и казарма были сожжены, путь и стрелки взорваны. Во вражеском гарнизоне в живых осталось лишь несколько солдат.
Почти одновременно с налетом на Выдумку партизаны ударили по станции Маево. Однако похозяйничать здесь им не пришлось. Накануне вечером в Маево пришел бронепоезд. Литвиненко об этом не знал. И когда партизаны, уничтожив сторожевые посты и подавив некоторые огневые точки, начали широким полукругом обходить станцию, бронепоезд открыл огонь. Сводный отряд залег. К Литвиненко (он с частью сил находился на большаке) прибежал связной. Немного отдышавшись, выпалил:
— Товарищ комбриг, подмога нужна!
— Ее не будет, — ответил Литвиненко. — Беги назад и скажи командиру: пусть отходит. Только не спеша. — Усмехнувшись, добавил — На этот раз, как говорят турки, много дыма, а мало нажарено.
Но было это не совсем так. Урон гитлеровцы понесли немалый, особенно когда начали преследовать отходивший сводный отряд. Не зная о партизанах на большаке, они нарвались на засаду, попали под фланговый огонь из пулеметов и быстро ретировались А на следующий день подорвался вражеский эшелон на минах, поставленных группой Пахомова.
…Когда рассвело, бригада была уже в пути. Снег начал твердеть от мороза. Двигались быстро. Вскоре Вторая особая входила в деревню Большие Лешни.
НЕБЫВАЛОЕ БЫВАЕТ
Налеты на Насву, Выдумку, Маево были для оккупантов как гром среди ясного неба. В Новосокольниках, в Пустошке, в Опочке, в Локне стали раздаваться тревожные телефонные звонки. Перетрусившие коменданты небольших гарнизонов доносили вышестоящим начальникам о появлении в их округе «несметного количества конных красноармейцев», о вторжении в район «многочисленных банд генерала-казака Литвиненко». Шеф ГФП в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск группы армий «Север» о «прорыве конного красноармейского корпуса» в район истоков реки Великой. Это сообщение автоматически передали в Берлин, за что Родэ получил нагоняй.
Конечно, за «корпус» была принята Вторая особая бригада; на 1 февраля 1942 года она состояла из трех основных отрядов, трех групп: конной, лыжной, огневой да еще двух команд: пулеметной и минометной. А всего-то четыре сотни храбрецов… Делала свое дело и стоустая народная молва.
Из деревни в деревню передавалось: «фронт прорван», «наши пришли»; рассказывались были-небылицы про «батьку Литвиненко», который «как глянет на полицая, так у того враз медвежья болесть начинается». В деревнях знали: командир партизан не прощает предательства и, если кто донесет оккупантам, что жители помогают хлопцам Литвиненко, тому не миновать кары.
По доносу управляющего Бессоновского сельского участка Ивана Молоткова и Василия Баринова из деревни Чурилово фашисты расстреляли Смирнову Анну, сыновья которой служили в Красной Армии. Особый отдел бригады разыскал доносчиков. Партизанская пуля стала «наградой» предателям.
— Никакого оправдания тем, кто помогает фашистам гасить веру в освобождение от иноземного ярма, — говорил Литвиненко в один из февральских вечеров работникам особого отдела бригады. — И тем паче кто предает своих односельчан. Читал я в одной книжке про семь кругов ада. Написал ее давным-давно один умный иностранец, — комбриг хитро прищурился. — Вот только фамилию запамятовал…
— Данте, — подсказал сержант Гранков, в прошлом учитель.
— Во! Во! Так этот самый Данте в седьмой круг, где грешников особо поджаривают черти, кого б вы думали поместил?
— Убийцу, конечно, — не выдержал Суворов.
— Не угадал, сержант. Предателей — вот кого.
Особый отдел Второй особой с помощью населения основательно очистил верховье Великой от фашистских прихвостней, а отряды Паутова, Ганева и Тарасюка изгнали самих гитлеровцев из многих населенных пунктов Новосокольнического, Пустошкинского, Кудеверского, Опочецкого и Локнянского районов.
Не забывал комбриг и о моральной стороне рейда. Выбьют, бывало, партизаны из села фашистов. Размещается штаб на новом месте. Логинов об охране хлопочет. Климанов связь налаживает. Добрягин о раненых печется. День клонится к вечеру. Шумит комбриг:
— Куда запропастилась Зиновьева? — А увидев комсомольского вожака среди деревенских жителей, сразу смягчается — Нина, а ну быстренько найди хату попросторнее да зови всех туда. Танцевать приду.
Проходит полчаса, и уже сбит замок с дверей клуба, превращенного оккупантами в склад. И летят из распахнутой двери в морозный воздух звуки баяна. И крепнет, растет, ширится песня, за которую день назад грозила плеть, а то и виселица. Поют партизаны. Им подпевают вездесущие мальчишки. Смелеют местные девчата. Из угла, где они сбились кучкой, вдруг раздается занозистая частушка: