И он состоялся, этот единственный в истории Советских Вооруженных Сил парад. Только не в Скокове, а в Чурилове, о чем связные штаба своевременно оповестили и партизан, и население. Поздним вечером 22 февраля Герман, докладывая комбригу сообщения разведчиков о движении подразделений гитлеровцев к Скокову, выразил беспокойство за безопасность парада. Литвиненко, рассеивая его сомнения, рассуждал:
— Большинство фашистских местных заправил верят в нашу затею. Что предпримут они завтрашним утром? Вероятно, поступят по иранской пословице, рекомендующей «положив в рот пальцы удивления, сесть на ковер раздумья». А мы тем временем и начнем праздник. Дальше? Вот они убедились, что мы провели их — из Чурилова не вышли. Их действия? Чтобы схватиться с нами, им необходим по крайней мере двойной перевес — 600 штыков и сабель. Силы у них такие найдутся. А вот перебросить сюда 600 солдат никак не смогут. Хотя и разделяет нас полтора десятка километров, но дорога — хуже не придумаешь. Машинам хода никакого. А где по-быстрому они лошадей столько наберут? Вот и будут сидеть «на ковре раздумья».
23 февраля ровно в 11 часов 00 минут на льду речки выстроились свыше трехсот бойцов Второй особой. Запела труба. Раздалась команда «Смирно!». Взметнулось вверх красное полотнище, и, твердо печатая шаг, подразделения партизан пошли к «трибуне». Трибуной служил надречный холм, на котором находились Литвиненко, Терехов, Герман, Кумриди, Пенкин. На берегах реки у берез стояло несколько десятков крестьян. Добрая половина из них была из окрестных деревень.
После торжественного марша — митинг. Открыл его комиссар штаба Кумриди. С речью к партизанам и населению обратился военком. Горячо говорил Терехов:
— Свирепое лихо ползет по нашей стране. Гарью пожарищ пропахла земля. Там, где фашист, — там смерть и горе, даже дома сгорбились. Каждому убить сто русских — с таким намерением пришли к нам гитлеровцы. И они убивают. Но оружие народного гнева уже обрушилось на кровожадных убийц и насильников. Тысячи их остаются гнить в нашей земле. Можно уничтожить селения и плоды человеческого труда, но нельзя поставить на колени наш народ, свершивший Великую Октябрьскую революцию и водрузивший красное знамя на одной шестой части земного шара…
Во время речи Терехова дежурный радист принес радиограмму из разведотдела фронта. В адрес комбрига Деревянко и его помощники Кореневский, Кашников, Злотников передавали:
«Поздравляем вас высокой наградой — орденом Ленина. От души желаем боевых успехов, здоровья. Приветствуем и поздравляем 24-й годовщиной Красной Армии личный состав бригады».
— Не меня одного, всех нас наградили, — сказал, прочитав радиограмму, Литвиненко, обращаясь к бойцам. — Орден Ленина, который будет мне вручен, — это орден вашей доблести ратной. И вашей, — повернулся комбриг к местным жителям. — Будем верить, товарищи, что скоро на этих холмах вновь зашумит спелым колосом рожь и не выстрелы будут греметь на околицах, а песни.
Плакали от радости женщины, слушая комбрига. Старики, довольные, говорили: «Уважил нас батька Литвиненко, — все равно, что в Москве побывали».
После парада в отрядах был зачитан праздничный приказ — самый большой за все время существования Второй особой. Поздравляя личный состав бригады с юбилеем родной армии, командование сообщало о представлении 36 бойцов и командиров к Правительственным наградам. Были отмечены ценными подарками Герман, Тарасюк, Леонов, Григорьев, Ганев, Панцевич, Синяшкин, девушки-разведчицы Валентина Бабурина и Екатерина Данилова, | сержанты Александр Ухалов, Николай Тебенков, Василий Алексеев.
Командир конной группы Андрей Иванович Мигров «за бесстрашие, стойкость в боях» награждался именным револьвером браунинг.
Этим же приказом присваивалось звание «старшина» Павлу Лебедеву, Иосифу Бурову, Александру Малову, Геннадию Меркурьеву, Закирову, звание «старший сержант» — Ивану Степановичу Голубчикову, Филиппу Маковцу, Федору Богуславскому, Михаилу Стецу, Михаилу Синельникову.
Целый день царил праздник в Чурилове. Были и добрый обед, и праздничная чарка. И даже Герман, не принимавший обычно «фронтовые сто грамм», попросил:
— Налейте и мне.
В радиограмме из штаба фронта была приписка: «Леонид Михайлович. Получил письмо твоей жены. Все в порядке». Счастливый комбриг приставал к комиссару:
— Нет, ты мне, Владимир Ильич, скажи: вот если бы тебя вдруг на самолете в Москву перебросили, что бы ты стал делать?