Северо-Западный фронт, созданный на базе Прибалтийского особого военного округа, до сентября защищал Прибалтику и вел ожесточенные сражения на дальних подступах к Ленинграду. Войска фронта в труднейших условиях сумели нанести три сильных контрудара по фашистским армиям: юго-западнее Шауляя, под Сольцами и под Старой Руссой. Это помогло частям Северного фронта задержать на целый месяц у Луги наступление гитлеровцев на Ленинград.
«Главное — удержать Валдайские высоты, не пустить немцев к Октябрьской железной дороге, на Бологое», — сформулировала Ставка задачу Северо-Западному фронту в начале первой военной осени. В это время войска фронта, действуя в лесисто-болотистой местности, были повернуты правым крылом к Ленинграду, левым — к Москве.
С конца августа фронтом командовал генерал-лейтенант Павел Александрович Курочкин. Членом Военного совета был Владимир Николаевич Богаткин. В должность начальника штаба Ватутин вступил 4 июля 1941 года, находясь в районе Пскова. После того как Псков захватили фашисты, штаб фронта во главе с Ватутиным перебазировался в Новгород, затем в Демянск и, наконец, «бросил якорь» вблизи Валдая — сначала на территории Никольского рыбсовхоза, позже — в поселке Долгие Броды.
Штаб работал напряженно, но в точно назначенное время Ватутин принял Литвиненко. Алексей Михайлович не удивился назначению. На предложение начштаба фронта подумать, прежде чем дать согласие возглавить партизанский рейд, он добродушно заметил:
— Не треба думать. Согласен, товарищ генерал. Ведь не на восток посылаете, а на запад. Глядишь, раньше других попаду в Берлин.
…Тогда эти слова прозвучали как шутка. А спустя три года и восемь месяцев в личное дело гвардии подполковника Алексея Михайловича Литвиненко были записаны две благодарности Верховного Главнокомандования: первая — от 23 апреля 1945 года за участие в прорыве при наступлении на Берлин, вторая — от 2 мая за участие в овладении фашистской столицей. И хотя у горевшего рейхстага рядом с Литвиненко стояли не его хлопцы из Второй особой, а товарищи по боям и службе в 20-й гвардейской механизированной ордена Ленина Краснознаменной, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого бригаде, он впоследствии говорил: «А шагнул я в сторону Берлина впервые от истоков Волги по осенней хляби сорок первого». И очень гордился этим…
Дальнейшая беседа проходила у карты.
— Вот она — кривая, где стабилизируется фронт, — начальник штаба показал на два десятка красных флажков, протянувшихся от озера Ильмень и станции Лычково к поселку Большое Замостье и к озерам Валье и Селигер. — Раздолье для разведчиков: леса и болота, реки да озера, клюква, брусника… — Ватутин усмехнулся и продолжал: — Есть такая пословица: «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Но штабу, Алексей Михайлович, хотелось бы иметь именно «дальнее сенцо». Вы работали в разведке и понимаете, о чем идет речь.
— Разжуваты не треба. Чем дальше в лес, тем больше дров.
Литвиненко любил употреблять в разговоре украинские слова и выражения.
Ватутин повернулся к собеседнику и внимательно посмотрел на него. Немного выше среднего роста, стройный, как черкес. Черты лица правильные. Прядь черных волос спадает на высокий лоб. Майор был похож на Григория Мелехова из «Тихого Дона», того Григория, каким он представлялся генералу. Только глаза другие: то в них доброты избыток, то крутого упрямства через край. «Отличный сорт людей, — подумал Ватутин. — Привычка к опасности у них в крови». И опять — к карте:
— Да! Да! Именно глубокий рейд, Алексей Михайлович. Разведать, что делается у врага на дальних коммуникациях к Москве. А потом заглянуть сюда, — указка в руке начальника штаба фронта прочертила на карте линию на запад и остановилась у трех черных кружочков. — Пустошка — это верховье реки Великой, Опочка и Себеж — старые пограничные крепости. Озерный край. Места чудесные, истинно русские!
Литвиненко усмехнулся:
— Раз нужно — доскачем и до себежских озер. Абы кони были. Не беспокойтесь, товарищ генерал, мои хлопцы не подведут. Тактика наша будет простая: подпалыв та тикай.
Услышав поговорку, рожденную в огне партизанской борьбы на Украине в годы гражданской войны, Ватутин улыбнулся, но продолжал уже подчеркнуто строго: