Он копнул свои карты, вытащил наверх маленькую и опять подвинулся к Аночке.
– Это я показывал направление Камышин – Царицын. А смотрите западнее. Наша другая группировка. Фронт пять дней назад, видите? А вот какой клин мы вколотили. Вот красная линия. Здорово, а? Если так пойдёт дальше, то через неделю мы – в Купянске. Смотрите.
Он хотел слегка нагнуть Аночку к столу, но она сказала:
– Я хорошо вижу. Только почему в Камышине мы будем через день, а в Купянске через неделю? Ведь до Камышина вон ещё сколько, а Купянск совсем рядом.
– Да, – сказал Кирилл, немного отходя в сторону, – это, конечно, большая неприятность. Но тут главное осложнение в том, что… карты разных масштабов. (Он потрогал свою небритую верхнюю губу.) На маленькой карте и далёкое кажется близко.
– Значит, надо воевать по маленькой карте, – улыбнулась Аночка.
Он засмеялся. Она спросила и деловито и озорно:
– Вы говорите – собирались меня увидеть. Чтобы посвятить в стратегию, да?
– Нет, без всякой стратегии.
– Ну, как же так, если вы – стратег?
– Плохой стратег. Иначе я воевал бы по маленькой карте… с вами, во всяком случае.
– Вы собрались со мной воевать?
– Не с вами, собственно, а за вас.
Она опять улыбнулась не лукаво и не озорно, а с торжествующим удовольствием женщины, которая наслаждается тем, что шутя привлекла к себе все внимание мужчины. Но она в тот же момент как бы одёрнула себя и отклонила наивное кокетство разговора:
– У вас правда дело ко мне? Я тоже пришла по важному делу.
– Мне нужно поговорить с вашим братом.
– С Павликом?
– Насчёт его приятеля – Вани Рагозина. Помните – Рагозин, у которого вы хлопотали о деньгах, тогда… с Цветухиным? Так вот, у него есть сын…
– Странно… – почти в смятении перебила его Аночка. – Как это совпало! Я – тоже по поводу Павлика. Он пропал.
– Пропал?
– Третьего дня поутру ушёл и больше не возвращался.
– И вы искали его?
– Отец заявил в милицию, расспрашивал, кого мог, на берегу…
– Может, что-нибудь известно Дорогомилову?
– Арсений Романович говорил со всеми товарищами Павлика и ничего не узнал… Никаких следов. Ужасно.
– Ну, разумеется, – сказал Кирилл грубовато, с желанием подбодрить Аночку, – вам, поди, бог знает что лезет в голову: исчез, погиб, и ещё что! Просто удрал на фронт. Он же грозил, что удерёт.
– Но ведь это не утешение! Он совсем маленький и – конечно – не снесёт головы.
– Вы что, серьёзно думаете, что таких вояк пропускают на фронт?
– А как же, если он туда убежал?
Она взялась за спинку стула и опустилась неожиданно тяжело для своего легковесного хрупкого тела.
– Послушайте, Аночка, – начал Кирилл, но она не дала ему говорить.
– Я знаю, что я, я виновата! При маме этого ни за что не случилось бы! Она так любила Павлика! А я совсем забросила его. Ведь он ребёнок, понимаете, он ещё совсем ребёнок!
Она уткнула лицо в острый сгиб своего локтя, по-прежнему держась за спинку стула.
– Вы сама ребёнок, – сказал Кирилл, подходя к ней ближе.
Это будто разжалобило её, она обиженно пробормотала себе в руку, едва не всхлипывая:
– Я хотела позвать вас на репетицию, у нас скоро генеральная репетиция, а теперь я знаю, что провалюсь, знаю, знаю, непременно провалюсь!
Он договорил ещё суровее, боясь, что вдруг она расплачется:
– Не выдумывайте. Какое событие – репетиция! Прекрасно сыграете свою Луизу, или кого там? И я ещё буду вам хлопать. Подумаешь! Невидаль какая – Луиза! Я хочу сказать – ничего не стоит сыграть вашу эту Луизу. А Павлика… Я должен был разыскивать одного, ну, буду разыскивать двоих. Уверен, его притащат к вам с милицией. Не первый такой герой.
Аночка приподняла голову.
– «Не первый такой герой! Разложить бы да всыпать пару горячих!» – сказала она, очень похоже подражая упрямому баску Кирилла, и он отвернулся, чтобы сохранить серьёзность.
– Завтра с утра я подыму на ноги милицию, все будет сделано, – сказал он мягче.
– Правда? – почти весело спросила она. – Правда, по-вашему, я должна хорошо сыграть свою роль?
Он не ждал такого поворота.
– Если играли до сих пор…
– Откуда вам известно, что я играю Луизу?
– Спрашивал у мамы.
– Все-таки, значит, вспоминали обо мне?
– Все-таки да.
– И поэтому не видались со мной два месяца?
– Не может быть!
– Семь недель и три дня.
– Вы считали? – ещё больше удивился Кирилл.
– А вы потеряли счёт?
Он с сожалением повёл рукой на бумаги и карты, из-под которых не видно было стола.
– Понимаю, – сказала Аночка, – не до того…
У неё медленно поднялись брови, и в этом невольном движении разочарования было столько горечи, что он смолчал.
– Надо идти. Спасибо вам. Я очень, очень боюсь за Павлика!
– Я провожу вас.
– Что вы, разве можно? – возразила она и, совершенно повторяя его жест, показала на стол.
– Постойте, постойте, – сказал он, разыскивая глазами и не находя свою кепку. – Я хочу пройтись так, как тогда, на бахчах.
– И потом скрыться на два месяца?
– Тем более хочу. Пошли!
Так и не найдя кепки, он вышел с непокрытой головой.
Прохладная тьма окутала их – вечера уже полнились предчувствием осени, их очарование казалось строгим и грустным. Воздух был крепок. Отчётливо наплывал прямой улицей долгий, зовущий гудок парохода.
Кирилл взял Аночку под руку. Второй раз держал он тонкую кисть, в которой прощупывалась каждая косточка. Ему пришла мысль, что, вероятно, часто эта рука ищет опоры и опускается от усталости. Но в резких сгибах кисти он будто услышал скрытое упрямство.
– Вам холодно… без фуражки?
– Вы совсем не то хотели спросить, – сказал он.
– Почему вы думаете? – тотчас возразила она, и запнулась, и прошла несколько шагов, ожидая – что он ответит.
– Я почему-то должна придумывать, как с вами заговорить, – сказала она, не дождавшись. – Наверно потому, что вы не хотите говорить о самом важном. Погодите, погодите! Я знаю, вы непременно сейчас спросите: а что самое важное? Правда?
Он усмехнулся и спросил:
– В самом деле, что самое важное? Сейчас, например, разыскать Павлика, верно?
– Да, конечно, – согласилась она чересчур поспешно. – Но вы не досказали мне тогда, в автомобиле, помните?.. Вы совсем не жалеете, что расстались с Лизой?
– Ах, вот оно, самое важное!.. Я не люблю возвращаться к прошлому.
– Она вышла второй раз замуж. Недавно. Когда вы уже вернулись в Саратов. Вы слышали? Это не прошлое, а настоящее.
– Но это такое настоящее, которое не должно меня касаться.
– Не должно? Или действительно не касается?
– Вы только в этом случае придира или вообще?
– Вообще! – безжалостно утвердила она.
Он снова усмехнулся, но будто с неохотой, и долго молчал.
– Чтобы с этим кончить, раз это вас занимает, – сказал он вполголоса, – я действительно перестал вспоминать о Лизе. Сначала себя заставлял, потом это вошло в привычку – не вспоминать.
– Значит, вы ещё любите её? – с нетерпением спросила Аночка, дёрнув рукой, точно собравшись высвободить её, но тут же раздумав.
– Откуда это значит? Той Лизы, которую я любил – сколько лет назад, я уж и счёт потерял, – той Лизы, может, и не было вовсе.
– Но ведь это же чепуха, – даже с некоторой обидой сказала Аночка и на этот раз решительно вытянула руку из его пальцев.
– Почему чепуха? Была наша с ней юность, наша надежда.
– Конечно, чепуха. Если было, значит, есть. А если нет, значит, вы просто неустойчивый человек.