Необыкновенный консилиум

И тут напрашивается простой вопрос. Вопрос очень серьёзный, потому что речь идёт о смысле лечения.
Если клапан сердца безнадёжно испорчен, если нарушена вся анатомия сердца, то какой смысл пичкать больного лекарствами. Ведь новый клапан у него не отрастёт.
Зачем ему диета, к чему порошки, уколы? Какой толк во всём этом лечении? Лечи не лечи — порок сердца каким был, таким и останется.
Когда в машине что-нибудь сломалось, смазка не поможет. Сломанную деталь нужно заменить — вот единственный выход.
И выходит, что нам незачем тратить время на бесплодные попытки исправить то, чего всё равно не исправишь. Оставим эту канитель медикам прошлого: у них ведь ничего не было, кроме порошков и добрых пожеланий. Мы, врачи XX века, знаем другое средство.
Мы пошлём Мишу к сердечному хирургу!
Хирург вскроет сердце. Отверстие между предсердием и желудочком будет расширено. А на место искалеченных створок негодного клапана он пришьёт другие, искусственные. С этим протезом сердце будет работать не хуже настоящего.
Он даже может заменить целиком всё сердце — пересадить новое, здоровое. Такие операции уже предпринимаются в наше время. И вы, конечно, о них слыхали.
Соблазнительная перспектива, не правда ли? Одним ударом разрубить гордиев узел.
Позвольте мне, прежде чем дать окончательный ответ, рассказать вам об одном случае, который произошёл в университетской клинике города Вены около сорока лет назад. Случай этот хорошо известен врачам.
Однажды какой-то человек был сбит автомобилем на уличном перекрёстке напротив клиники. Он умер тут же на улице, и тело его было перенесено в морг.
В это время в морге находился ещё один труп. Накануне скончался больной, лечившийся в клинике: он много лет страдал тяжёлой болезнью сердца. «Больной» и «здоровый»— оба теперь оказались рядом.
Над входом в прозекторскую красовалась латинская надпись: «Здесь смерть помогает жизни». Что и говорить, вскрытие трупа — невесёлая процедура. Однако она необходима. Чем лучше врачи будут разбираться в болезнях, тем лучше они будут лечить живых людей. Чем лучше они будут знать причины смерти, тем вернее будут бороться с ней. Вот что, собственно, означало изречение на воротах морга.
Прозектор рассек грудную клетку и вынул сердце. Диагноз, поставленный при жизни больного, был правилен: у него оказался порок сердечных клапанов.
Затем все перешли ко второму столу. Там лежало тело прохожего. По странному совпадению у него тоже был найден порок сердца. Прозектор давал объяснения, врачи, обступив секционный стол, наперебой задавали вопросы. Между тем служитель, который раскладывал органы на лотках, случайно перепутал сердца. И тогда произошла удивительная вещь: никто не мог понять, какое сердце принадлежало больничному пациенту, а какое — уличному прохожему.
Оба сердца были одинаковы!
Оба сердца были с изъяном. Этот изъян говорил о том, что оба человека перенесли когда-то тяжёлую болезнь — ревматическое воспаление клапанов. Но один продолжал болеть и в конце концов погиб от полного расстройства кровообращения. А другой больной вовсе не был больным. Быть может, он и не знал, что у него порок сердца. Это был здоровый человек, который спешил на работу. Он перебежал через дорогу, и тут его сбила машина. Если бы он был болен, он не смог бы бежать.
Одно сердце было вконец измучено болезнью и отказало. А другое продолжало исправно служить своему хозяину, работая как ни в чём не бывало. На вид же они ничем не отличались друг от друга.
Оказывается, порок сердца сам по себе ещё не решает дела.
Этот случай многих заставил призадуматься. Ведь он наглядно показал, что анатомический недостаток, даже такой серьёзный, как повреждение сердечных клапанов, отнюдь не означает, что человек обречён до конца жизни быть инвалидом. Можно иметь этот недостаток и быть краснощёким здоровяком.
Так было, например, с одним спортсменом, который поставил мировой рекорд в беге на дальнюю дистанцию. А на медицинском осмотре, к удивлению врачей, у него был обнаружен порок клапанов аорты.
Всё дело в том, что порок у него был компенсирован.
Вот тут-то и становится ясной разница между больным человеком и неисправной машиной, между организмом и
механизмом. Сломанную деталь надо заменить, иначе механизм не будет работать. Человек — другое дело. Увечье можно компенсировать, то есть возместить за счёт внутренних резервов организма.
Сердце не может избавиться от порока. Новые створки не отрастут, как не может вырасти палец на месте отрубленного. Но при пороке сердце сильнее сокращается, энергичней работает — и этим преодолевает свой недостаток. Кровообращение выравнивается. Человек опять здоров.
Так было и у прохожего, случайно погибшего на венской улице. Так было у бегуна, который поставил рекорд.
Многие знают, что у спортсменов существует «второе дыхание». На последнем круге, когда все силы, кажется, уже исчерпаны, неожиданно появляется это спасительное второе дыхание, — человек ощущает новый прилив энергии и приходит к финишу с победой. Оказывается, организм ещё не израсходовал все свои запасы.
Эти запасы подчас изумительны. Природа наделила человека почти фантастической способностью компенсации.
Альпинист, поднявшийся на высоту нескольких тысяч метров, должен был бы задыхаться в разрежённом воздухе горных вершин. Этого не происходит, так как в крови становится больше красных кровяных шариков. Их в спешном порядке вырабатывает костный мозг. Недостаток кислорода в воздухе с лихвой восполняется избытком гемоглобина — вещества, которое содержится в шариках и усваивает кислород.
У людей, перенесших тяжёлую болезнь или увечье, наблюдаются поразительные явления. Можно жить с одним лёгким, можно лишиться желудка или большей части кишечника и остаться при этом практически здоровым человеком. Одной трети почечной ткани достаточно, чтобы выполнять работу обеих почек.
В возрасте 46 лет гениальный учёный Луи Пастер перенёс кровоизлияние в мозг. Он едва не погиб, у него наступил паралич левой руки и левой ноги, но в конце концов он поправился. Больше того, он совершил после этого самые великие свои открытия: создал вакцину против сибирской
язвы, изобрёл прививки против бешенства. А когда он умер, то оказалось, что огромная часть мозга у него была разрушена.
Русский революционер Николай Морозов двадцать пять лет своей жизни просидел в крепости. В полутёмной камере Алексеевского равелина, где стены блестели от влаги и пол к утру покрывался плесенью, он заболел туберкулёзом лёгких. У него началось кровохарканье, он лежал на соломенном тюфяке, сотрясаясь от кашля. Тюремный врач доложил начальству, что узнику осталось жить три дня. Морозов, однако, выжил. Спустя много лет у него были найдены при просвечивании грубые рубцы в лёгких. После этого он стал знаменитым учёным, совершил несколько авиационных перелётов, побывал на войне, изъездил всю Россию, написал кучу книг и умер в возрасте 92 лет.
Разговор о компенсации я завёл неспроста. Ведь этот разговор позволяет нам ответить на вопрос, который был поставлен в начале этой главы.
Стоит ли лечить больного, у которого имеется непоправимый анатомический изъян — порок сердца?
Конечно, стоит.
Потому что лечение восстанавливает компенсацию.
И вы сейчас увидите, как это происходит.

Глава 19 ЗОЛОТОЕ СЕМЕЧКО

Умеете ли вы кипятить шприцы? Знаете ли вы, как надо вскрыть ампулу? Сможете ли вы сделать укол?
Всё это — не праздные вопросы для того, кто хочет посвятить себя медицине. Потому что медицина начинается с простейших манипуляций, с умения работать руками. Без
этого умения все наши разговоры и рассуждения останутся праздной болтовнёй.
Спешит, торопится по коридору ясноглазая медицинская сестра, вся в белом, в руках у неё блестящий лоток, покрытый марлей, а под марлей катается стеклянный цилиндр с серебряным поршнем. Сестра присаживается на край кровати, перетягивает руку мальчика повыше локтя жгутом; мгновение — хрустальная жидкость уже уходит из шприца в вену. Сестра — поистине виртуоз.
День за днём — укол за уколом. Позвольте, а где же наперстянка?
Или мы решили вовсе пренебречь советами консультантов, махнуть рукой на тысячелетний опыт медицины и лечить больного по-своему, на собственный страх и риск?
О нет. Я не забыл их наставлений. Я назначил больному диету, богатую калием, ту самую, которую древние греки выработали на опыте двадцать с лишним веков назад, хотя они ничего не знали о химическом составе пищи. Не позабыл я и о рекомендациях почтенного магистра. А вот что касается наперстянки, то тут требуются некоторые разъяснения.
Лекарство это было и остаётся величайшим приобретением человечества. Но за сто лет, прошедших со времени, когда жил консультант № 3, наука тоже не стояла на месте. С порошком наперстянки повторилась история, которая когда-то произошла с настоем из двадцати трав.
Вы помните, что когда Уизеринг начал проверять все эти травы, то оказалось, что только одна из них по-настоящему помогает больным. Когда учёные стали изучать вещества, входящие в состав наперстянки, они установили, что только два или три из них оказывают действие на сердце. В них-то и скрыта вся мощь этой травки.
Кстати выяснилось, что эти вещества (они называются сердечными гликозидами) содержатся не только в листьях наперстянки. Их обнаружили в листьях олеандра, в конопле, даже в обыкновенном майском ландыше.
Между прочим, ландыш с давних пор применялся в русской народной медицине. Теперь стало понятно, почему он помогал.
Но есть ещё одно растение, которое можно назвать королём сердечных лекарств. В дебрях Центральной Африки растёт осыпанная цветами тропическая лиана — строфант.
Ещё первые путешественники узнали, что местные племена приготовляют из семян строфанта красноватую маслянистую массу. Этим снадобьем африканские воины смазывали наконечники стрел. Куда бы ни попала стрела — в грудь или в ногу, — наступает мгновенная смерть. Смерть от паралича сердца.
Химики обнаружили в семенах строфанта гликозид, небывалый по силе действия. За границей он называется уабаин, а у нас — строфантин. Запомните это слово! Строфантин — лекарство, которому нет цены.
Не следует удивляться тому, что яд оказался целебным средством. Так бывало в медицине не раз. То, что в больших дозах убивает, в малой дозе вылечивает. Недаром слово «фармакон», от которого происходят наши слова «фармацевт» и «фармакология», по-гречески значит одновременно «яд» и «лекарство». Да и русское слово «зелье» в старину означало и отраву и средство для лечения.
Строфантин — это не порошок. Это прозрачная жидкость, и вводят её шприцем прямо в вену. Укол за уколом — день за днём. Вот уже две недели, как Миша Баранов лечится в больнице. Каждый день к нему приходит сестра с лотком, накрытым марлей, и он уже научился различать среди смутных звуков коридора её стремительные шаги.