Нэйт оцепенел от нахлынувшего на него жара, которое принесло ему это едва заметное, но пламенное прикосновение.
- Боже, Дафна, что ты делаешь?
Она потянулась выше. Губы ее прижались к его виску. У нее голова закружилась от того, что она ощутила терпкий, солоноватый вкус его кожи. Боже, он заслужил это. Заслужил даже больше, чем она готова была дать ему.
- Ты же считаешь меня чокнутой, – молвила Дафна, продолжая осыпать его лицо множеством поцелуев так, что не могла больше остановиться. Мгновенно в ней вспыхнула не только неодолимая потребность еще больше касаться его, она задыхалась только при мысли о том, что может снова касаться его.
Поцелуи были такими быстрыми и сладкими, что тело начинало наливаться знакомой тяжестью. Нэйт закрыл глаза и прижал ладонь к ее щеке.
- Это не так… – слабо возразил он, ощущая сильнейшее головокружение.
- Я же люблю швыряться вещами, – напомнила она, не останавливаясь, прижав губы к его подбородку, оставляя следы на его шее, когда он повернул голову. – Особенно в тебя.
Нэйт задыхался.
- К-какое это имеет отношение к твоим поцелуям?
Она чуть отстранилась от него, заглянула ему в глаза и сказала у самых его губ:
- Считай, что я чокнутая и сейчас.
И поцеловала его. Поцеловала так пьяняще и так нежно, что Нэйт едва не задохнулся. Застонав, он крепко обнял ее одной рукой за плечи, другой обхватил ее тонкую талию, приподнял и посадил к себе на колени. Фрак сполз с ее плеч и упал на землю. Она издала едва различимый стон, но он решительно удержал ее на месте. Прижав руку к ее щеке так, чтобы не разрушить ее прическу, Нэйт повернул голову и… и сам завладел ее губами, изнывая от тоски по ней, раскрывая ее, испивая, поглощая и забирая себе каждое ее дыхание. Господи, всё это принадлежало ему, и он не мог делиться этим ни с кем.
Вновь застонав, она мгновенно раскрылась ему, обхватив его шею руками. Ее грудь прижалась к его груди, ее тело прижималось к его телу, бедра прижимались к напряженному паху, надавливая на него с такой взбудораживающей медлительностью, что он едва не лишился рассудка. Сердце его стучало как бешеное. Еще и потому, что она не отпускала его лицо, зарылась пальцами ему в волосы и продолжала целовать его своими дурманящими, божественными губами так, что он начинал дрожать, вспыхнув, как сухая листва. Нэйт притянул ее к себе до предела, впиваясь в ее губы с такой агонизирующей потребностью, что не осталось больше мыслей, не осталось даже дыхания. Была только Дафна, ее губы, ее удивительная сладость и ее пламенный, медовый язык, который он не мог отпустить, вбирая в себя.
Господи, как давно он не чувствовал огонь этих губ, эту сладость. Как давно не чувствовал ее! Это…
Это было даже лучше, чем она помнила. Так хорошо, что Дафна едва не заплакала от упоения. Боже, у него были не просто горячие и шокирующе откровенные губы. У него были самые бесподобные губы на свете. Она не могла оторваться от него, чувствуя, как тело переполняет мучительная истома, заставляя трепетать каждую клеточку. Ей не нужен был фрак, чтобы согреться. Она больше не мерзла. Она никогда не мерзла рядом с ним. И словно в наказание за недавние ошибки, к ней пришло полное и окончательное осознание того, что она не выдумала свою одержимость, потому что стоило ему коснуться ее, как она начинала терять себя. Она даже думать не могла, когда он прижимался к ней. Ей не нужно было прикидывать, как повернуть голову или тело. Ее тело знало, ее руки знали, ее губы знали, как нужно действовать. Она упивалась его дыханием, его поцелуями и боялась, что уже никогда не сможет прийти в себя от этого.
Проведя рукой по ее изогнутой спине, Нэйт вдыхал пьянящий аромат розы и сладкой кожи, тонул в ее дыхании, чувствуя, как грудь переполняется ею, как сердце переполняется ею, как кровь бежит по венам быстрее обжигая и опаляя, и не мог заставить себя остановиться, чтобы снова не потерять ее. Господи, он был не просто помешен на ней!
- Дафна, – молвил он пьяно, притягивая ее к себе еще ближе. Ее восхитительное тело снова прильнуло к нему, надавив на него с такой безотчетной волнительностью, что из глаз посыпались искры. – Дафна, – простонал он с величайшей мукой, отрываясь от ее губ, потому что был близок к тому, чтобы потерять голову окончательно.