«Вы никогда не думали, что его бравада призвана скрывать нечто совсем другое?»
Так вот, что это было! Не смерть родителей переменила его, хоть и сыграла такую зловещую роль. Не получение титула озлобила и сделала его таким грубым. Не беспечность делала его безразличным.
- Я слишком близко подпустил ее к себе, и это… – Он медленно передвинул свою руку на середину груди. – Вот тут… иногда может ужасно болеть. Тут есть что-то такое, что выворачивает меня на изнанку. Тогда я не знал, что мне делать. Я… я пил, я творил ужасные, гадкие вещи, чтобы стереть ее лицо из своей жизни, из своих мыслей… Это место может болеть адской болью, и даже алкоголь не способна до конца помочь… Я знаю, потому что проверял это. Временами это помогало, потому что я стал забывать лица и голоса, но потом…
Боже правый, была другая, самая невозможная причина, о которой она даже и не подозревала. Господи, он любил! Неистово, необузданно, беспощадно и глубоко. Вероятно, так сильно, что это сделало его невероятно уязвимым к словам той девушки. И это разбило его сердце. Разбило и оставило ни с чем, когда она сбежала. Разбило и оставило с тем, что ему приходилось все эти годы скрывать за своими нелицеприятными поступками и алкоголем. Мало ему было смерти родителей и разрушенной жизни, так еще и та девица… Поэтому он запил, поэтому ему… нужны были женщины, чтобы забыть другую. Господи!
Оказывается, у него тоже были раны, которые терзали его до сих пор. У него были страхи, которые не позволяли ему делать то, что могло… Дафна прикусила губу, чтобы из последних сил сдержать слезы. Кому, как не ей знать, что с человеком делают давние и такие глубокие страхи. Вот, почему он заботился о ней, готов был подставить перед лицом угрожающей ей опасности все части своего тела, лишь бы защитить ее, но в самый последний момент отступал. Он… он боялся. Боялся, что она поступит с ним так же, как в свое время поступила эта Адель. В сущности, Дафна так и поступала, не заботясь об истинных причинах, но… Он никогда не был бестолковым или никчемным. Она никогда не желала ему зла. И она никогда не переставала любить его. Несмотря ни на что.
Мучительный спазм сжал ей горло. Дафна знала, как бывает невыносимо крушение надежд, и боль разбитого сердца, потому что пережила подобное пять часов назад, когда оставила его и ушла.
Боже правый, он не просто любил! Он умел любить! Он пришел сказать ей, что когда-то любил, что способен на большее… Что у него было сердце, и что оно могло болеть.
Сердце, за которое она была готова отдать всё, что имела, еще тогда, когда не знала всего этого.
Он вздрогнул и снова поморщился. Самоуничижительно, горько.
- И ты права, – пробормотал он и сжал руку, лежавшую на его грудь, которая мерно поднималась и опускалась под его дыханием. – Я действительно бессовестник… Я творил бессовестные вещи. Я думал… думал, это поможет… что я забуду ее голос, ее слова, ее саму, потому что… Я знал ее слишком долго… Она была в моей жизни слишком долго. Честно, я пытался забыть, но потом…
Голос его притих.
- Что потом? – едва слышно молвила Дафна, с трудом узнав свой собственный голос.
Он застонал будто от боли.
- Потом я вышел в узкий, грязный коридор захудалой гостиницы и… – Натан открыл глаз и посмотрел прямо на нее. Дафна не смогла дышать, когда он поднял руку, потянулась к ней и коснулась ее щеки. – Моя жизнь разом перевернулась с ног на голову. Прошлое вдруг стало неважным. Я даже не думал, что прошлое может так быстро исчезнуть, но когда я увидел тебя, всё это померкло… – Кровь немного рассосалась, поэтому была видна пронзительная глубина его голубого глаза. Он вздрогнул и так нежно погладил ее по щеке, что слезы покатились из глаз. – Ты показалась мне тогда такой восхитительной, потрясающей… но и такой грустной и потерянной, что когда я заглянул в твои глаза, у меня что-то дрогнуло внутри… Твои глаза завораживали меня. Я не мог оторвать от тебя взгляд. Я хотел, чтобы ты улыбнулась, думал, у тебя непременно должна быть очаровательная улыбка, а ты, злючка, чуть не столкнула меня с лестницы. Я думал, ты как сон, пришла и ушла, но потом оказалось, что ты – моя соседка, живешь прямо у меня под боком… – Незаметно он стал смахивать катившиеся по ее щекам прозрачные капли своими теплыми пальцами. – Знаешь, как сильно я обожаю дразнит тебя? Знаешь, почему? У тебя глаза вспыхивают, в них появляются яркие серебристые искорки, и ты становишься такой неотразимой, что я начинаю сходить с ума. – Его пальцы коснулись ее губ. Он вздохнул. – Я уже не помню, какой была Адель, даже цвет глаз… Я забыл ее с тех пор, как встретил тебя. Я закрываю глаза и вижу тебя, открываю и снова ты стоишь передо мной… Я бы подставил тогда и вторую ногу гадюке, если бы этого потребовалось. Думаешь, я бы ушел тогда от стада, если бы оно не изменило направление? – Он вздохнул, горько качая головой. – Я не могу перестать желать дотрагиваться до тебя, но это не значит, что я могу так же легко касаться других женщин. С тех пор, как я узнал, что ты живёшь недалеко от моего дома, что ты буквально в нескольких милях от меня, я не мог думать ни о ком, кроме тебя. С тех пор я не дотрагивался ни одной другой женщины. Я хочу соблазнять только тебя, хочу… – Глаз его закрылся, рука сползла с ее лица. Он был так слаб, что перестал даже шевелиться, но заставил себя добавить, будто не мог держать это в себе. – Я честно пытался держаться от тебя подальше. Я ведь пил все те три месяца, что мы не виделись. Пил и думал, что хоть это поможет, но это впервые не помогло. Я не могу изгнать мысли о тебе. Я не хочу изгонять мысли о тебе! Вот тут… – Он снова постучал по своей груди, по своему сердцу. – Дафна, я боюсь, что боль сожрет меня, если я больше никогда не увижу тебя. И в домике егеря… Это была самая ошеломительная ночь в моей жизни, которую я не променял бы ни на какие сокровища мира, потому что искупался в твоих поцелуях и смог искупать тебя в своих… Только… только я бы сделал ее, ту ночь… такой, чтобы ты не сожалела об этом…