Подняв руку, Нэйт коснулся ее теплой, нежной щеки, потрясенный сознанием того, что касается ее. Касается, а она не останавливает его. Возможно ли такое?
- Почему? – прошептал он, поглаживая ее лицо, ощущая дрожь, которая пробрала его насквозь, пока он изучал теплую, гладкую, нежную кожу ее лица. Настоящий бархат.
Нэйт ждал ответа, желая знать о ней всё, то, что она так осторожно обронила. Обронила то, что могло открыть двери в ее душу, туда, куда он хотел заглянуть больше всего.
- Нас в семье трое, – прошептала она, внезапно потершись щекой о его плечо, будто их близость нисколько не смущала ее. – И хоть я была самой младшей из детей, они никогда не уделяли нам внимания и всегда давали понять, что когда мы повзрослеем, нам придется полагаться только на собственные силы.
Внезапно вся причина этого затаённого одиночества, которое иногда отражалось в глубинах ее глаз, стала не только понятной. Сила ее духа и стремление всегда бороться с ним были вызваны не упрямством, а полным одиночеством, потому что даже в родной семье она была предоставлена самой себе и могла полагаться только на собственную поддержку. У нее не было ни одного защитника, кто мог бы оберегать ее. Вот, почему она так рьяно противостояла ему тогда в коридоре забытой Богом гостиницы!
Чувствуя, как сжимается сердце, Нэйт повернулся к ней, погрузил руку в ее мягкие, шелковистые волосы, которые волной проходились по его дрожащим пальцам, и притянул ее к себе еще ближе. Так близко, что ее губы оказались в дюйме от него. Так близко, что он чувствовал ее дыхание на своем лице. Это… Это действительно было невероятно. Он так долго мечтал о ней, что когда она оказалась перед ним, он…
Ослабев, Дафна скользнула по его плечу и мягко опустила голову на его колени. Ошеломленный Нэйт с величайшей осторожностью придержал ее за плечи, повернул лицом к себе, уложив поудобнее на свои скрещенные колени, и снова коснулся ее лица, отводя назад черные пряди волос. Глаза ее всё еще были закрыты. Словно бы обессилев после произошедшего. По-прежнему не шевелясь, она вздохнула и совсем притихла, будто бы спала. Будто бы могла спать в его присутствии, в его объятиях, лёжа у него на коленях, не боясь ничего.
Страх снова вернулся к нему. У него дрожали пальцы, которыми он с благоговейной осторожностью изучал тонкие черты. Господи, он чуть было не потерял ее! И если укус змеи можно было бы как-то пережить, она бы ни за что на свете не уцелела, если бы стадо добралось до нее.
Дафна. Боже правый, Дафна!
Он почему-то задыхался.
Когда она внезапно открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх, его сердце престало биться вовсе. Нэйт был парализован мыслью о том, что она в его руках, что смотрит на него без презрения и осуждения и… И так близко, она была так близко, что могла на одно короткое мгновение принадлежать ему. Опустив голову, Нэйт приподнял ее за плечи и, наконец, нашел ее бархатистые, желанные губ. Тепло прикосновения взбудоражило его настолько, что он застыл. Застыло всё его дыхание, все звуки вокруг, пока он впитывал каждый миг этого прикосновения. Он слышал только ее дыхание. И чувствовал только ее губы. Самые волшебные, самые сладкие губы на свете.
Она подняла руку и коснулась его волос, а потом запустила пальцы ему в волосы и погладила его по голове.
У него дрогнуло сердце. Едва живой, Нэйт стал покрывать нежными поцелуями ее лицо, задыхаясь от потрясения. От неги. От этой невыносимой близости. От того, что всё же не потерял ее…
- Что ты делаешь? – послышался ее удивленный, тихий голос.
- Не знаю, – пробормотал Нэйт, совершенно не представляя, что с ним происходит.
Происходило… С ним действительно что-то происходило. Пока он изучал дивные контуры ее лица, которые знал наизусть, и нежность бархатистой, гладкой кожи, которая пахла розами, волшебством и ею самой, в груди у него будто что-то переворачивалось. Будто что-то воткнули в него и помешивали все его внутренности, делая так, чтобы весь его мир встал с ног на голову.
- Я думаю… – прошептала Дафна, взяв его лицо в свои ладони. И ничего больше не сказала.
Ее затуманенные глаза встретились с ним, будто искали в нем что-то. Смотрели с какой-то удушающей ранимостью и теплотой, встревожено, обеспокоенно, будто она не могла что-то решить для себя. Или уже всё было решено за них.