Самое ужасное заключалось в том, что ее напугала не участь быть растоптанной целым стадом, а мысль о том, что она может больше никогда не увидеть его. Дафна боялась сойти с ума от этих мыслей, она изнывала от потребности коснуться его, держать его и знать, что он рядом, что он не плод ее воображения, что она не выдумала его…
Незаметно она сползла на его колени, или он обнял ее. Да, кажется он обнимал ее, потому что Дафна помнила, как его встревоженное, невероятно красивое лицо смотрело на нее сверху вниз, когда он склонился над ней, придерживая ее за плечи одной рукой, а другой поглаживал ее по лицу. Такие мягкие и волшебные прикосновения, что у нее дрогнуло сердце. Медово-золотистые волосы падали ему на лоб, укрывая глаза, которые она хотела видеть. Глаза, которые завораживали своим мерцанием, своим теплом. Своей глубиной. От него исходила такая необыкновенная сила, в которую она хотела завернуться и никогда больше не отпускать от себя.
Дафна скорее почувствовала, чем увидела, как он коснулся ее губ, потому что у нее были закрыты глаза. Ее обдало сладкой волной, веки отяжелели и не поддавались. Она едва могла дышать, едва соображала, что происходит, но отчетливо чувствовала его губы на себе. Такие теплые, такие бережные, что у нее чуть не оборвалось сердце. Боже, этот человек действительно знал, что такое нежность! Это подтвердилось, когда он начал покрывать поцелуями все ее лицо: лоб, виски, глаза. Он целовал всё, что попадалось ему на пути, а она… Она млела и дрожала от упоения, боясь задохнуться от той нежности, с которой он действительно касался ее, боясь лишится тех благ, которыми вдруг стала обладать.
Она не могла отпустить его, это казалось… Она боялась, что у нее остановится сердце, если она отпустит его. Так нежно, так ласково… Никто никогда не касался ее так бережливо. Так, будто она была драгоценностью, которую стоило лелеять. Но он касался ее даже лучше, чем она могла себе представить…
Дафна не заметила, как по щеке побежала слезинка. В тот момент она тонула в нем, тонула в его руках, в его дыхании. Он что-то говорил ей, она что-то отвечала, совершенно не обращая внимание на слова. Слова были не нужны. Она хотела еще ближе притянуть его к себе, еще больше почувствовать его тепло, его силу. Она была слишком слаба, чтобы это сделать. Слишком ошеломленная, чтобы отказаться от него.
Тогда он сам потянул ее к себе, раскрыл ее губы и поцеловал. Поцеловал так волнительно, так мучительно терпко, целовал так невыносимой долго, что она позабыла обо всем на свете. Позабыла даже почему нельзя было подпускать его к себе так близко. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. Будто невыносимая сладость заполнила все ее тело, и не было на свете ничего, прекраснее этого. Безотчетное томление заставляло дрожать каждую клеточку, заставляло быть к нему как можно ближе. Она подставляла ему свои губы, не подозревая о том, что с ней потом станется, когда реальность отрезвит ее. В тот момент это было неважно. В тот момент единственное, что имело значение, был он сам.
Она умирала от упоения, пока он целовал ее. Пока она сама пыталась поцеловать его, вбирая в себя все его тепло, всю ту силу, с которой он сокрушил ее душу. Она познала вкус его губ, самых нежных, самых ласковых, самых страстных губ на свете, от которых она не могла отказаться. Твердые и в то же самое время горячие и предупредительные, он целовал ее, обволакивая и дразня осторожными, стремительными ласками языка, сокрушая последние рубежи.
Для него это был всего лишь поцелуй, а рухнул весь ее мир. И ведь он даже не понимал, что наделал. Ему это было… не в первой целовать женщину. Он так хорошо целовался, что… что возможно на тренировки у него времени ушло больше, чем на сон. Возможно, он перецеловал всех женщин в своей Франции!
Всхлипывая, Дафна сжала руку в кулак и яростно смахнула слезы со щек, не заботясь даже о том, что ее упреки просто абсурдны, но ей было ужасно больно. И страшно.
Бессовестный. Бессердечный человек. Зачем он это сделал? Зачем преследовал ее, мучил и стремился вызвать в ней чувства, который она не понимала, не могла побороть. Он был грешником, а теперь сделал грешной ее. Она боялась собственного тела, которое не подчинялось ей. Которое всегда подчинялось ей, даже когда приходил Джайлз. Тело было предназначено для долга. Ей все так говорили. Другое вело к греху. Другое приводило к печальным последствиям, о которых не принято было говорить в порядочном обществе. И она презирала разврат, к которому были склонны все мужчины. Боже, она же вела скромный, благочестивый образ жизни. Она не хотела волнений, ей нужно было просто жить в мире и согласии с собой. Ей не нужны были безотчетные риски и бесшабашные поступки. Она не хотела, чтобы ее жизнью управляло что-то мимолетное, что-то помимо разума. Чувства и сердце… Без них можно было легко обойтись, это мешало жить. Без них она и смогла прожить год в холодном, бесчувственном браке, который однажды оборвался.