Она не хотела волнений, ей не нужны были метания души. Она ненавидела лорда-соседа за то, что он сделал с ней. Своей порочной натурой он развратил ее, и теперь она никогда не будет прежней. Будет всегда вспоминать бедных котят с чувством глубокого унижения и потери достоинства.
Боже, зачем она позволила ему пойти с ней? Зачем согласилась сидеть с ним? То, что она была напугана, не служило ей хоть сколь-нибудь оправданием.
Боже, что она наделала?
Как теперь она будет ненавидеть его, если сама погрязла в собственных грехах?
Дафна не могла сдвинуться с мест, не могла перестать дрожать. Ей было так страшно, что она боялась задохнуться от этого страха. Мрак ночи мог поглотить ее, но не обуревавшую боль в душе.
Она просидела так на постели до самого утра, а на утро велела Марту принести ванную, и терла свою кожу так, будто могла вывести с нее все следы прошлого дня.
Но они въелись глубоко в сознание, отпечатавшись в памяти неотвратимой печатью. Они мучили ее, терзали. Ее душило чувство вины за то, что она позволила этому случиться! Это было так невыносимо, что она даже перестала выходить из дома. Никаких посещений арендаторов. Никаких случайных прогулок, которые могли бы вновь привести к нему. Было такое ощущение, будто она никуда не могла ступить без того, чтобы не столкнуться с ним. И это тоже было ужасно. Его не было в ее жизни, но он продолжал управлять ее жизнью.
К концу недели Дафна уже начинала сходить с ума. Она понимала, что так нельзя, что она должна взять себя в руки, но ничего при этом поделать не могла. Она шарахалась малейшего звука, боялась собственной тени. Она запретила готовить яблочный пирог. К концу недели уже и слуги смотрели на нее, как на сумасшедшую. Мирна пыталась пару раз поговорить, но Дафна уходила из комнаты до того, как разговор принимал серьезный оборот.
Еще и потому, что о том происшествии стало известно всем. Об этом позаботился мистер Хопкинс, который на следующий день с дочерью и женой и с подарками приехал навестить Дафну. Он рассказал, как навещал утром хозяина соседнего имения. Дафна с трудом удержалась от того, чтобы не заткнуть уши. Видимо яд змеи был не такой сильный, чтобы убить, но достаточно сильный, чтобы таким же ядовитым сделать своего переносчика. Дафна действительно чувствовала себя отравленной. Отравлена была ее тихая, мирная жизнь. Куда бы она ни пошла, всюду слышала о соседе, который на этот раз спас не только ее, но и беззащитного ребенка.
Дафна была в глубоком, беспредельном отчаянии. Лучше бы ее растоптало тогда это дикое, обезумевшее стадо. Тогда она никогда бы не услышала эти будто благоговейная молитва разговоры. Никогда бы не узнала, что такое отравленная жизнь. И никогда бы не узнала, что такое настоящий поцелуй.
Ей хотелось умереть. Ей хотелось пристрелить кого-то. Желательно виновника… Почему она тогда не взяла с собой пистолет? Она же была убеждена, что это поможет. В тот момент она бы выстрелила в него и всем ее бедам пришел бы конец. Нет, вместо этого она льнула к нему, выпила непозволительное количество бренди и позволила касаться себя так, что… О, как должно быть он смеялся над ее неопытными попытками ответить. Куда ей до тех куртизанок, которые могли удовлетворить и не такие запросы.
К концу недели Дафна действительно была настроена на убийство. И знала только одно: что если хочет все это остановить, если не хочет больше шарахаться от малейшего звука и намеревалась выходить из дома, она должна встретиться с этим тираном и велеть ему никогда больше не пересекать ее границы. Да, она не могла запретить ему прогуливаться вдоль заборов, но теперь она могла держаться подальше от заборов сама. Дафна готова была терпеть эти неудобства, лишь бы он никогда больше не появлялся у нее на глаза.