- А кто сказал, что я сделал это ради вас?
Дафна сжала зубы, боясь даже дышать.
- Хотите сказать, что встали перед несущимся стадом просто потому, что вам так захотелось? И ногу подставили тогда гадюке, даже если бы там стояла какая-нибудь старушка?
Она хотела, чтобы он признался, что он сделал всё нарочно, чтобы потом припомнить ей, чтобы насолить, измучить, разозлить ее. Отравить жизнь, потому что… потому что это почему-то доставляло ему извращённое удовольствие, потому что ему больше нечем было заниматься.
Он безразлично пожал плечами.
- Я ж говорил, что возможно знаю эту змею.
Гнев снова вернулся, сменив отчаяние. Дафна задрожала, начиная терять самообладание.
- Бессовестник! Вы бы ничего не заметили. Вы же выходили в тот день из такого места, где обычно мужчинам не принято думать, а лишь… лишь…
Рука его замерла на крупе. Нэйт старался дышать, чтобы не задохнуться. Меньше всего на свете он ожидал увидеть здесь ее. Он всю неделю оставался либо дома, либо приходил сюда в поисках хоть какого-то занятия, чтобы отвлечься, чтобы не думать. Думать было не просто опасно. Он понимал, что загнал себя в самую опасную из существующих ловушек, из которых не имел представление, как выбраться. Эта женщина совершила преступление, однажды в полумраке выйдя в пустой коридор. Зачем она только попалась ему на глаза? Какого черта он задержал ее тогда, если едва стоял на ногах!
Какого черта он вообще пошёл за ней в день ярмарки, едва выйдя из таверны! Будь проклята змея и всё, что было связано с этой женщиной!
Нэйт был не просто в панике. Он совершил столько ошибок, что уже невозможно было их исправить. И отлично знал, что придя в себя после случая со стадом, она возненавидит его за то, что он сделал потом. Она не попадалась ему на глаза целую неделю, а он не мог перестать думать о том, как она, и смогла оправиться и не долго ли ее мучило похмелье после пробуждения? Нэйт замирал всякий раз, когда вспоминал стадо, несущееся на нее. Это были… самые мучительные, самые болезненные минуты его жизни, безвозвратно перевернувшие что-то в глубине его души.
Он запрещал себе, но не мог перестать думать о ней, лежа по ночам в кровати и глядя в тёмный потолок. Зная, что она так же лежит в кровати, в пустой холодной кровати, где он хотел бы оказаться больше всего. Он горел желанием прижать ее к себе, чтобы убедиться, что с ней ничего не произошло, хотел обнять и держать ее так вечно. Как обнимал тогда в конюшне, когда она обхватила его голову своими руками. Хотел осыпать поцелуями все ее тело, а потом…
Она была настоящим ядом, которым он пропитался с ног до головы. Она отравляла его дни, его будни, и каждую ночь, принося ему столько страданий, что он начинал сходить с ума. Нэйт действительно боялся, что в конце концов свихнется и совершит то, за что будет расплачиваться до конца жизни.
В какой-то момент ему показалось, что он благополучно сумел выбросить ее из головы, но вот она снова стоит перед ним, вся такая чопорная, полная негодования и гнева, пришла поговорить, отчитать, несомненно отругать и сказать, как сильно ненавидит его. И требовать, чтобы он больше не ступал на ее земли. Чтобы не быть рядом с ней. Чтобы не обнимать ее. Для такой встречи нужно было обладать недюжинной смелостью, но ее смелость могла обернуться против них обоих, потому что она даже не представляла, каких сил ему приходилось прикладывать над собой, чтобы сдерживать себя.
Да, она должна была ненавидеть его, должна была потребовать, чтобы он держался от нее подальше. Это было очевидно. После того поцелуя он сам себя ненавидел. За то, что допустил. За то, что растворился в ней так глубоко, что не мог уже найти себя. Да, черт побери, пусть она ненавидит его, нежели думает, будто он сделал всё вышеперечисленное ради нее.
Нэйт снова нахмурился, готовый на злодеяния, которые она ожидала от него.
Вот только его обезоружило ее замечание. Он не ожидал, что она вспомнит о таверне. Что это будет ее тревожить. Так ей было дело до того, откуда он вышел и куда ходил? Ох черт! Она даже понятия не имела о том, что он пережил в этой чертовой таверне. И тем более по ее вине.