Из горла вырвался глухой стон, когда он накрыл ее губы своими. Ее обдало знакомым жаром, она задрожала и сокрушенно поняла, что не может даже повернуть голову, чтобы оторваться от него. Она не могла оторваться от него. Она не могла понять, как тело может так безвольно предавать собственного хозяина, как разум не способен больше подчинять себя свои конечности. Ее тело ослабело и больше не подчинялось ей, а он так крепко держал ее, будто не собирался позволить, чтобы она упала.
Дафна боялась дышать, потому что ее душил ужас, ее душило бессилие. И ее душили слезы того, что он с ней делал. Снова переворачивал ее мир и даже не понимал, что творит. Снова прижимался к ней своими твердыми губами, дурманя, разрывая ее сердце на части. Так сладко, так нежно…
Он поцеловал ее сперва осторожно, будто не собирался даже делать этого, будто только изучал ее. Она задрожала и застыла, позволяя теплу его поцелуя полностью проникнуть в себя, позволяя ему то, что не позволила бы никому. Позволяла то, от чего не могла отказаться сама. Она не могла отказаться от его губ. Гладкие, теплые, они так нежно ласкали ее, что у нее перехватило в горле и задрожало сердце. Дафна прильнула к его груди помимо своей воли, чувствуя пустоту в собственной груди. Как и в тот далекий день в чужой конюшне, она вдруг подумала о том, что его руки – самое безопасное место на свете. Здесь она могла спрятаться, не боясь ничего. К нему могла прижаться и не думать ни о чем. Даже когда она не ждала этого, он приходил, спасал ее, потом переворачивал мир, который она больше не могла узнать. Снова он оставит ее в руинах и уйдет, а она… Что она будет с этим делать?
Она не могла думать о руинах, когда его губы касались ее. Не могла думать ни о чем, позволяя его губам испивать себя. Позволяя немыслимое и сама слепо последовала за ним, когда он раскрыл ее и нырнул к ней в рот. На этот раз ее обдало жаром нетерпения. Задыхаясь, Дафна даже не думала, что может с такой сокрушительной силой нуждаться в его губах, в нем самом, но она сплелась с ним своим языком, боясь того, что это может закончиться, что он может отпустить ее. Боже, что в нем было такого, от чего она не могла отказаться?
Он стал ласкать ее уста с той мучительной нежностью и настойчивостью, с которой целовал в прошлый раз, только на этот раз всё длилось дольше, становясь просто нестерпимым. Она хотела обнять его, хотела еще ближе прижать к себе. Она тонула в нем и его дыхании и не могла оторваться от его губ, целуя его в ответ с такой силой и жаждой, какую никогда бы не обнаружила в себе, если бы не он.
В какой-то момент она услышала его тихий стон, будто ему было так же невыносимо, как и ей. Но он же утверждал, что это не так. Что ему все равно, откуда выходить, кого спасать, кого целовать…
- Боже, – выдохнула Дафна, сгорая от стыда, зажмурив глаза, чтобы не видеть его. Стараясь дышать, чтобы не задохнуться.
Он снова стал покрывать ее лицо жаркими поцелуями, заставляя дрожать каждую клеточку.
- Меня зовут Натаниэль, – прошептал он, коснувшись языком мочки ее уха.
Дафна задохнулась и еще больше зажмурилась, будто пыталась скрыться от него.
- Что?
- Можешь называть меня Нэйт. – Он поднял голову, и она почувствовала на себе его обжигающий взгляд. – Назови меня по имени.
Она бы скорее умерла, чем сделала такую глупость.
Он увидел, как она поджимает губы, понял все по мучительному, мятежному выражению лица. Тихий смех прокатился по пустой конюшне, отдавшись эхом в самых отдаленных уголках и в ее животе, будто резкий порыв ветра. Дафна вся съежилась от унижения, проявляя слабость, которую нельзя было даже допустить.
У нее горели губы, у нее горело тело. Она попыталась вырваться, и хоть у нее колотилось сердце и ослабели ноги, она дернула рукой, не в силах больше это выносить.
- В другой раз, – пообещал он, вновь приблизив к ней свое лицо. Вновь коснувшись ее своим дыханием. – В другой раз ты назовешь меня по имени.
Она задохнулась от возмущения. Какой еще другой раз?
- Никакого другого!..
Он захватил ее губы до того, как она закончила. Он накрыл ее как ураган, взял в плен и ласкал, целовал до тех пор, пока она действительно не задохнулась, теряя голову. Боже, его губы были такими пламенными, живыми и стремительными, что она в очередной раз прильнула к нему сама, позабыв всю свою девичью стыдливость.
Когда дыхания больше не осталось, он вновь оторвался от нее и стал спускаться ниже. Его губы оставляли ожоги на ее подбородке, ниже, на шее.