- Господи, какая у тебя восхитительная шея!
Она задрожала и даже всхлипнула.
- Отпусти меня, – взмолилась она глухо, сомневаясь, что может теперь ступать на своих ватных ногах.
Он снова начинал медленно умирать. В нем будто что-то надломилось, когда он разжал пальцы правой руки, давая ей свободу, но вместо того, чтобы, высвободившись, оттолкнуть его, ее рука скользнула по его плечу и зарылась ему в волосы. Нэйт действительно ждал, что она начнет колотить его, но она просто замерла. Будто не знала, что ей делать. Такая сладкая, такая уязвимая. Такая невероятно пленительная. Он не хотел пугать ее, черт, он должен был сделать все возможное, чтобы она снова ненавидела его, но… Отпустить ее было выше его сил.
Нэйт зацеловал каждый дюйм обнаженной шеи, наслаждаясь вкусом бархатистой кожи, спустился вниз, благословляя вырез платья, который предоставлял ему возможность маневрировать, и попробовал кожу на плече, а затем скользнул ниже, к груди. Ее пальцы сильнее обхватили его голову. Нэйт слышал, как часто она дышит. Свободной рукой он развязал ленты шляпки и бросил ее на пол, развязал тесемки плаща и распахнул ворот, чтобы добраться до нее. Он высвободил ее вторую руку и обнял ее за талию. И на этот раз ее рука легла ему на плечо. Она снова замерла, боясь даже пошевелиться. Платье на ней было простое, но с ним можно было справиться. Чуть дернув за корсаж, Нэйт с изумлением высвободил одну полную, тяжелую белоснежную грудь с таким невинно розовым соском, что у него пропал дар речи.
Она ахнула и застыла, затаив дыхание. Нэйт был оглушен. У него тряслись руки, он почему-то боялся коснуться ее, но в какой-то момент обнаружил свои пальцы на ней. Потрясенный, Нэйт осторожно сжал ее грудь, эту восхитительную, бесподобную грудь. Она охнула и задышала чаще, по-прежнему застывшая, будто ждала того, что должно было произойти дальше. Будто даже не думала, что такие прикосновения… возможны. Это поражало. Ее бездействие, нерешительность, то, что делало ее такой уязвимой и невыносимой ранимой, кольнуло его в самое сердце. Черт, у него не было сердца, он не собирался совращаться ее, брать то, чего она не могла бы дать ему, и все же... Она и тогда не предприняла попытку оттолкнуть его от себя, а он не мог отпустить ее. Только не сейчас. Сейчас он так отчетливо чувствовал ее, что мурашки бежали по спине. Желание густой волной бродило по венам, заставляя его задыхаться.
Нэйт чуть сильнее сжал ее грудь и приподнял, чувствуя, как по всему телу прокатывается сильнейший озноб, как дрожит она сама. Затаив дыхание и подавшись вперед, он, наконец сделал то, о чем даже боялся мечтать. Жадным ртом он накрыл манящий, умопомрачительно желанный сосок.
Она издала глухой, какой-то потерянный стон, стон отчаяния, ее пальцы вцепились ему в волосы с еще большей силой. Он так стремительно терял голову, что ничего не мог поделать с собой. Нэйт погибал, вжимаясь своим напряженным чресла в ее сомкнутые бедра словно в попытке унять бушующий огонь, задыхался, изучая и лаская пьяняще сладостную нежную и мягкую грудь, чувствуя, как во рту твердеет послушная вершинка. Он чувствовал ее дрожь, услышал очередной хриплый стон, когда с особой жадностью втянул к себе в рот напряженный сосок, и был близок к тому, чтобы потерять голову окончательно.
- О Боже, – задыхаясь, молвила Дафна, едва сдерживая слезы.
Это было так… Почему она не могла сказать мерзко, отвратительно, греховно, непозволительно, дурно, пошло? Ведь было столько слов, чтобы описать происходящее. Только в голову не лезло ничего кроме… Восхитительно, сладко, упоительно. В этом не было ничего грубого или мерзкого. Господи, почему когда он касался ее, она забывала об остальном мире? Почему его прикосновения казались такими… правильными, нужными, восхитительными? Ее… ее ведь прежде целовали, Джайлз несколько раз целовал ее до свадьбы, и это должно было научить ее тому, что в этом нет ничего особенного. Так, просто выражение небольшой привязанности, но это…
Это выходило за все рамки дозволенного. Когда этот невыносимый человек касался ее, она начинала гореть, ее захлестывал ураган таких шквалистых эмоций, что она погибала. Она не могла представить себе, чтобы позволила ему такое откровенное прикосновение, но когда он высвободил ее грудь, по телу пробежалась дрожь ужаса и оцепенения. Дафна испытала ошеломление и облегчение одновременно. Она смотрела на него и не знала, что он собирается сделать, для чего это делает. Лихорадка охватывала ее с такой силой, что она не могла думать ни о чем кроме этого пронзительного мгновения.