Боже, он не переставал восхищаться ее храбростью, с которой она все же пришла к нему после всего, что уже было между ними. Такая умопомрачительная и желанная, что он с трудом вспоминал причины, почему не должен был касаться ее. Он больше не мог управлять своим сердцем. Особенно потому, что Нэйт никак не мог забыть о том далеком, парализующе ужасном дне с несущимся на нее стадом, когда ее чуть было не затоптали под тяжелыми копытами. Нэйт был уверен, что до конца жизни будет пробивать в холодном поту, едва вспоминая о том дне. День, когда он чуть было не потерял ее.
А потом перед глазами вставала картина их уединения, коробка с кошкой. И Дафна, сидящая рядом с ним, прижимающаяся к нему своим бедром, затем своим плечом. Странная атмосфера, которая укутала его в тот момент. Тихий разговор, признания, которые с такой ошеломляющей легкостью слетали с губ. Будто она была единственным человеком на земле, кому он мог доверить свои мысли, свои тайны. И она, женщина, которая имела права осуждать его, не сказала ничего против него, не осудила и не укорила за мягкосердечье, когда он рассказал о кошке Эви. Дафна не назвала его легкомысленным за отсутствие желания занять свое место в имение. Она удивила его еще больше, отплатив честностью за честность, и рассказала о своей поганой семье, которая так отвратительно и жестоко поступила с ней и которая заслуживала того, чтобы оторвать им все головы. Как можно было бросить ее? Как можно было отказаться от нее? Идиоты!
Такая тонкая, такая ранимая… И невыносимо храбрая, способная на точный удар.
Нэйт вновь ощутил волну восхищения, которая переполняла его. Как тонко она прицелилась, как вовремя вывела его из строя, да благословит ее Господь, но она, хоть и пребывая в страхе за то, что сделала, должна была понимать, что тем самым спасла их обоих. И что он не сердился на нее.
Его несравненная нимфа! О да, он полез в книги и проверил происхождение имени. Древнегреческое, его носила нимфа, которую полюбил и возжелал Бог солнца Аполлон. Он отчаянно добивался ее, страстно преследовал ее, а бедняжка дала обед целомудрия и не собиралась покоряться золотоволосому богу. Еще и потому, что бог Амур выстрелил в нее стрелой, отвращающей от нее всякую любовь. И однажды, когда Аполлон чуть было не настиг ее, она взмолилась своему отцу, речному богу, и попросила его скрыть ее внешность. Отец внял ее мольбам и превратил ее в лавровое дерево в тот самый момент, когда Аполлон уже коснулся ее. Аполлон был так раздавлен мгновенным преображением, что не смог смириться с потерей возлюбленной, потому что искренне ее любил. Пребывая в глубоком горе, он сделал из лавровой ветки венок и носил на голове в знак своей любви к исчезнувшей из его жизни Дафне. В память об этой любви даже была создана знаменитая скульптура великого Бернини, которая находилась в Риме. Очаровательная Дафна, покрывающаяся толстой корой дерева в момент прикосновения к ней Аполлона.
Найдя изображение великолепной работы в книге, Нэйт смотрел на эти застывшие во времени и движении фигуры, на слезы на лице Дафны, на ужас, отражающийся на лице Аполлона, и… Испытывал такой же безотчетный ужас, потому что и его Дафна так же ускользала от него. Он даже боялся, что она может исчезнуть из его жизни так, что он больше никогда не найдёт ее.
Он даже полез в словари и попытался найти значение одного странного слова… Как она назвала его тогда? «Бессовестник?» Но такого слова не существовало, было обычное «бессовестный». Да, порой он вел себя даже хуже, чем ему следовало, и это нисколько не говорило в его пользу. Так где она нашла это слово? У нее имелись собственные, специальные, какие-то особенные словари?
Боже, что он наделал! Он так сильно привязался к ней, что невозможно было оборвать эту связь. Он даже не мог найти нитки, которые обвились вокруг него и тянулись до Митфилд-парка. Он никогда не позволял себе таких привязанностей. Не только потому, что это приводило к трагическим последствиям. Нэйт был уверен, что не смог бы ничего дать ей. У него были только его бренное тело, его никчемная душа и пустая грудь без сердца. Адель постаралась, чтобы после нее не осталось ничего.