Месяц довольно большой срок, способный очистить разум от дурных паров и избавить от навязчивых мыслей. За это время она должна была вразумить себя, прийти в себя, должна была выбросить из головы все больные мысли, но… Но, сидя за столом и ведя светские, пустые беседы, Дафна не могла думать ни о чем, кроме того, чтобы не поддаться отчаянной потребности посмотреть в другую сторону стола. И поражалась тому, что сумела устоять перед искушением. Только это причинило ей еще больше боли.
В те несколько раз, когда сердце все же предавало ее, когда она, незамеченная никем, всё же смотрела туда, грудь ее заполняла мучительная тоска, от которой она задыхалась. Стол был слишком длинным, чтобы протянуть руку, но она не могла думать ни о чем, кроме как коснуться его. Такого далекого и все равно такого близкого, такого невероятно красивого, строгого, неприступного и… знакомого. Она знала каждую черточку на его лице, была знакома с каждой морщинкой, с каждым движением золотистой брови, малейшего жеста. Отлично знала эти непокорные медово-золотистые пряди, которые в течение вечера все же растрепались и упали ему на лоб, делая его именно таким, каким она помнила его. Необузданным, диким. Пламенным и невыносимо опасным.
Ожидая увидеть, как он будет веселиться и непринужденно болтать с женщинами, Дафна почти с ужасом прислушивалась к тому, как с ним говорили приглашенные дамы, которые с неприкрытым восхищением смотрели на него. Он должен был быть польщен, должен был наслаждаться подобным вниманием, но у него был не только скучающий вид. В какой-то момент он стал невероятно мрачным, замкнутым, а за столом не поддерживал почти ни один разговор, в который его пытались вовлечь. Непривычно молчаливый и притихший, он вертел в руке бокал с вином, к которому едва притронулся, и вид у него был такой, словно он не принадлежал этому миру. Не хотел быть его частью. Как не желал титула, отнявшего его родителей.
Боже, почему ее так отчаянно тянуло к нему? Почему она не могла избавиться от этой одержимости? Было просто невыносимо так отчаянно желать касаться его. Она ведь знала, что это приведёт к очередной катастрофе, приведёт к бедствию, которое может даже оборвать ее жизнь, и всё равно Дафна не могла думать ни о чем, кроме того, чтобы хоть бы раз, хоть бы на мгновение коснуться его, чтобы унять эту болезненную муку в груди. Боже, целый месяц она свято верила в то, что совладала с собой, убедила себя в том, что излечилась, но стоило сегодня увидеть его, как все её раны, все её нездоровые потребности вновь выплыли наружу, обнажив ее как один большой, пульсирующий нерв.
В глубине души именно этого она и опасалась, боялась, что он может стать одержимостью, с которой она не сможет бороться. С ним невозможно было бороться. Он налетал на нее, как ураган, и сметал на своем пути абсолютно всё, не оставляя в ней ничего, кроме себя. Она была полна его поцелуями, его жаркими прикосновениями. Она сидела за столом в цивилизованном обществе, разговаривала с цивилизованными людьми, но всё о чем могла думать, это как его жадные руки и губы ласкали ее грудь, и как при этом парализовавший озноб прокатывался по всему телу, воскрешая мгновения, которые она ни на миг не забывала.
Дафне хотелось завыть, хотелось вырвать из груди сердце и воткнуть в него что-нибудь, чтобы избавиться от этой болезненной одержимости. Ведь он был повесой, рано или поздно ему всё это надоест, он пойдёт искать приключения в других местах. Так всегда делали повесы. Она это отлично знала. И что тогда с ней станется? Тем более, когда она так…
- Привет.
Дафна задохнулась, подскочила и, опустив руки, резко обернулась, когда услышала этот невозможный, глубокий голос, от которого мучительная волна прошлась под коленями, внезапно ослабив ее.
Он стоял в нескольких шагах от нее, словно посланник ночи. Такой же невероятно красивый, каким она видела его в последний раз. И хоть тогда он был в помятой рубашке и со скребницей в руке, он умел быть невероятным в любом виде. Ему не нужно было стараться, не нужно было делать ничего. Просто быть… собой.
Каким он был сейчас. Расслабленный, слегка мрачный, немного напряженный и непривычно серьезный, заведя руки за спину, прислонившись к закрытой двери и пристально глядя на нее.