- Здесь на севере зимой это обычное дело.
Он остановился и повернул к ней светловолосую голову. В глазах таилась какая-то странная робость.
- Никогда не видел снег.
Дафна изумленно приподняла брови, услышав тихое признание, которое будто бы обнажало некую скрытую от всех часть его души. То, о чем не знал никто. Как не знал и о смерти его родителей и о том, как это изменило его собственную жизнь.
- Никогда не видели снег?
Он медленно покачал головой, от чего золотистая грива упала ему на лицо. Боже, у него даже волосы кажется отрасли и стали длиннее с их последней встречи.
- Да, – вздохнул он, взглянув снова в окно, будто мог там что-то разглядеть. – На юге Франции никогда не выпадало снега. Я как-то никогда и не пытался увидеть, какой он, этот снег. – Он снова заглянул ей в глаза и тихо добавил: – А сейчас понимаю, что совершил ужасную ошибку.
Дафне было почему-то тяжело дышать.
- Почему?
Глаза его замерцали.
- Снег такой же белый, как и твоя кожа.
Задыхаясь, она опустила голову, кутаясь в одеяло, будто в единственной броне, способной защитить ее.
- Это омерзительно!
Он вздохнул.
- Твоя кожа божественна.
Ее терпение лопнуло. Это был предел. Дафна резко вскочила на ноги и направилась к двери.
- Если вы не замолчите, одному из нас придется покинуть это место!
Он вздохнул, подошел к двери и встал прямо перед ней.
- Ради Бога, женщина, мы тут замерзнем к чертям собачьим, если ты откроешь эту проклятую дверь!
Ей было уже все равно. Отвернувшись, Дафна отошла к столу, на котором стояла оловянная, пыльная кружка.
- Зря я пошла…
Это ее слабое замечание внезапно вывело Нэйта из себя больше, чем все ее попытки урезонить его. Господи, всё это время он прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы сдержать себя, а она… Она что же, думает ему доставляет удовольствие это двусмысленное положение?
- Жалеешь, что пошла со мной? – Он резко чертыхнулся. – Тогда не нужно было вообще выходить на улицу!
Она гневно обернулась к нему, не замечая, что схватила кружку со стола.
- Великодушно прошу простить меня, но я не знала, что нужно было спрашивать вашего позволения.
Плечи его напряглись.
- Не моего позволения, а разума. Кто в такую погоду выходит из дома?
- Я часто езжу в такую погоду и никогда ничего не случалось.
- Но вот мы здесь. И что ты станешь делать, когда полено догорит?
Она до предела сжала кружку, едва сдерживая себя.
- Уж вашего позволения не стану просить, что бы ни стала делать.
Глаза его потемнели. Он вздохнул, плечи его устало опустились, и он снова сказал слова, от которых у нее сжался желудок:
- Я могу согреть тебя, Дафна.
В него полетела пустая оловянная кружка, стукнулась о его неподвижную грудь и упала на пол. В его взгляде отчетливо читалось изумление, недоверие, будто он не мог поверить в то, что она это сделала.
- Если я вдова, это не значит, что я такая же доступная девка, к которым вы ходите, вы, идиот!
Глаза его запылали. Он медленно присел на полу, взял кружку и так же медленно выпрямился, заставляя ее леденеть от своих осторожных, спокойных движений. Слабый свет от очага осветил мрачное напряжение его лица.
- Я говорил, что очень грубо швырять вещи в людей?
Она похолодела и приросла к полу, но когда увидела, как замерцали его глаза, Дафна в ужасе попятилась, выставив вперед руку.
- Если вы подойдете!..
- Что? – спокойно спросил он, напряженно сжимая кружку. – Что тогда?
Она отвернулась, вернулась на место и присела на стуле, отчаянно надеясь, что он хоть бы раз в жизни не сделает того, чего она боялась больше всего на свете.
Через час он был готов залезть на стену. Тепло от палена заполнило комнату, но его обжигал гнев и множество других стихий, которые Нэйт едва мог обуздать. Уединение с Дафной начинало медленно сводить его с ума. Сумерки окутали землю, погрузив всё в какую-то священную тишину. Полено уже догорало. Он видел. И очень хорошо видел, как всё еще дрожат ее плечи. Возможно от страха или холода. Ему тоже было холодно. И страшно. Ужасно страшно оттого, что ему придется все же коснуться ее, чтобы они оба не замерзли до смерти. Коснуться, зная, что потом потеряет ее навсегда. Потому что потом она ни за что не захочет смотреть на него. Но разве у него был выбор?