– Что это у вас тут? – спросил он. – Зачем такая ярость? Он стар и невелик. Какой от него вред?
– Оно кусается, – сказал Андрóг, показав окровавленную руку. – Это орк или орочий родич. Убей его!
– Меньшего и не заслуживает он за то, что обманул наши надежды, – сказал другой, осмотревший мешок. – Здесь ничего нет, кроме корешков и камней.
– Стойте, – сказал Тýрин. – У него борода. Это, думаю, просто гном. Пусть встанет и говорит.
Так случилось, что Мûм вошел в Сказание о Детях Хýрина. Ибо он пал к ногам Тýрина и взмолился о пощаде.
– Я стар, – запричитал он, – стар и беден. Простой гном, как сказал ты, а не орк. Мûм – мое имя. Господин, не дай им убить меня ни за что, как убивают орки!
И Тýрин сжалился над ним в сердце своем, но сказал:
– Ты, Мûм, беден с виду, хоть и не похоже это на гнома; но мы, думаю, беднее: люди без дома и без друзей. Если я скажу, что в великой нужде нашей не пощадим мы тебя из одной жалости, что ты дашь выкупом за свою жизнь?
– Не знаю, чего ты желаешь, господин, – сказал Мûм осторожно.
– Сейчас – немногого! – ответил Тýрин, взглянув на гнома с тоской, и капли дождя были в глазах его. – Укромного места для сна не в этих сырых лесах. У тебя наверняка есть такое для себя.
– Есть, – отвечал Мûм, – но я не могу отдать его выкупом. Я слишком стар, чтобы жить под открытым небом.
– Нет тебе нужды стариться дальше, – сказал Андрóг, выйдя вперед с ножом в здоровой руке. – Я тебя избавлю от этого.
– Господин! – вскричал Мûм в великом страхе. – Если я потеряю жизнь, ты потеряешь жилище; ибо ты не найдешь его без Мûма. Я не могу отдать его, но я могу поделиться им. В нем теперь больше места, чем было когда-то: многие ушли навсегда, – и заплакал Мûм.
– Ты пощажен, Мûм, – сказал Тýрин.
– По крайности, пока мы не доберемся до его норы, – добавил Андрóг.
Но Тýрин повернулся к нему и сказал:
– Если Мûм приведет нас к своему дому без обмана, и дом этот будет хорош нам, то жизнь его будет выкуплена; и ни один из тех, кто идет за мной, не убьет его. Клянусь в этом.
Тогда Мûм обхватил колени Тýрина руками, говоря:
– Мûм будет другом тебе, господин. Сперва я подумал, что ты эльф, по речи твоей и по голосу; но если ты человек, так это лучше. Мûм не любит эльфов.
– Где этот твой дом? – спросил Андрóг. – Хорош он должен быть, чтобы Андрóг поделил его с гномом. Ибо Андрóг не любит гномов. Мало добрых слов принес с Востока его народ об этом племени.
– Суди о моем доме, когда увидишь его, – сказал Мûм. – Но на пути к нему понадобится свет вам, неуклюжим людям. Я скоро вернусь и поведу вас.
– Э, нет! – сказал Андрóг. – Ведь ты не позволишь ему этого, атаман? Ты больше не увидишь этого старого мерзавца.
– Темнеет, – сказал Тýрин. – Пусть оставит что-нибудь в залог. Не взять ли нам твой мешок и его содержимое, Мûм?
Но на это гном снова пал на колени в великой тревоге:
– Если Мûм решил не возвращаться, он не вернется за старым мешком кореньев, – сказал он. – Я вернусь. Позволь мне идти!
– Не позволю, – сказал Тýрин. – Если ты не желаешь расстаться со своим мешком, останься с ним. Ночь под листьями заставит тебя в свой черед пожалеть нас.
Но заметил он, и другие также, что Мûм больше ценил свой груз, чем стоил он на вид.
Разбойники привели старого гнома на свою убогую стоянку, и по пути он бормотал что-то на неведомом языке, грубом и полном древней злобы, как показалось им; но когда ему связали ноги, он вдруг умолк. И те, что стояли на страже, видели, как он просидел всю ночь беззвучно и неподвижно, словно камень, и лишь бессонные глаза его сверкали в темноте.
Перед рассветом дождь кончился, и ветер тронул деревья. Рассвет был яснее многих рассветов перед тем, и легкие ветры с юга расчистили бледное и светлое небо. Мûм сидел неподвижно, словно мертвый; ибо теперь тяжелые веки его были закрыты, и в свете утра он казался изможденным и высохшим от старости. Тýрин встал и глянул на него сверху вниз.
– Уже вполне рассвело, – сказал он.
Тогда Мûм открыл глаза и указал на свои связанные ноги; а когда его развязали, он гневно сказал:
– Смотрите и учитесь, глупцы! Никогда не связывайте гнома! Он не простит этого. Я не хочу умирать, но из-за этого сердце мое горит огнем. Я жалею о своем обещании.
– Зато я не жалею, – сказал Тýрин. – Ты приведешь нас к своему дому. До того мы не станем говорить о смерти. Такова моя воля.