Глаза Самаэля расширяются, и это доставляет невероятное наслаждение. Она смогла его задеть, нашла нужные слова, за что гордилась собой. Чувствовала извращённую гордыню и темноту, которая поднималась из самых глубин ее души. Возможно, это была не она. Но то, что она сказала, было криком души. Ее угрозы — его погибель. И они оба это знают.
— Весь этот план стоил ее гневной тирады, – вновь ненужный комментарий Астарота, — Самаэль, мое уважение.
— Знаешь кого нужно бояться, Самаэль? – все так же тихо интересуется девушка, — Сломленных людей. Они найдут любой способ ударить посильнее, ведь им нечего терять.
— В тебе гонора больше, чем в Велиале, – скучающе протягивает Бальтазар.
— Посеешь ветер, пожмешь бурю.
Воодушевленная своими словами, Кэтрин влетает в лифт и не сразу понимает, что съехала по стенке вниз и уткнулась лицом в колени, чувствуя раздирающую боль внутри. Она будто была листом бумаги, который рвали постепенно с садистским наслаждением. Это так больно. Невыносимо. Вот почему опасно слишком высоко взлетать на крыльях – есть большой риск разбиться насмерть. И она разбилась. На крохотные осколки, совсем без возможности собраться обратно. Это было отчаяние.
Воздух перестал поступать в лёгкие. От рыданий взгляд помутился, в груди закололо, а дышать стало невозможным.
Кэтрин встала на колени, пытаясь спастись от этой боли, не понимая, что от нее нет спасения. Она живёт глубоко в ней. Она и есть боль. И она задыхается. В прямом смысле не может сделать даже глотка воздуха, продолжая делать вдохи, не в силах воспроизвести выдохи. Руки взлетают наверх, в попытке ухватиться хоть за что-либо, но соскальзывают вниз. Взгляд пытается зацепиться хоть за что-то, но замкнутое пространство лифта лишь усугубляет положение. Стены лифта сжимаются. Ей нужен воздух. Сейчас. Она умирает.
— Дыши, – спокойный, размеренный голос, который так сильно выделяется на фоне ее хрипов, — Ты в безопасности.
Глаза открываются, и она понимает, что находится в своей комнате, в общежитии. Рядом с ней стоит Азазель, глядящий на нее безо всяких эмоций. Он не предпринял попытки прикоснуться к ней, лишь смотрел.
— Убирайся! – грудной рык вырывается из горла, поражая ее саму, — Мы с тобой не друзья, оставь меня!
— Ты права, – спокойно кивнул Азазель, — Мы не друзья, – дьявол присел рядом с ней, все ещё внимательно сканируя эмоции, — Но я прожил намного дольше тебя и понимаю эту жизнь лучше. – он замолчал и сделал глубокий вдох, прежде чем сказать следующие слова, — Ту боль, которую ты сейчас испытываешь, можно принять и позволить ей поглотить себя, жить ею. Но в таком случае, ты уже будешь не ты. Постепенно будешь превращаться в пыль, в ходячий мертвец. И это будет конец, – Кэтрин вскидывает голову, смотря на него заплаканными глазами, позабыв о своей ненависти к дьяволу, — Но есть и второй выбор, более сложный. Преврати свою боль в катализатор, пусть она станет толчком в другую сторону. Ты человек, а боль часть этой жизни. Не позволяй ей себя разрушить.
Он исчез. Оставил лишь напряжённое молчание после своих слов. Возложил на нее груз ответственности, и в то же время освободил от оков паники. Кто бы мог подумать, что дьявол, которому она обещала смерть, станет поддерживать ее. Это очередная ловушка. Азазель не стал бы проявлять милосердия. Не к ней. А вот поиграть с ее полуразрушенным разумом вполне в его стиле.
Гулкие стуки сердца оглушали. Минуты тянулись бесконечно долго, пока она сидела на полу и просто смотрела в одну точку. Не хотелось ничего. Даже счастливые воспоминания никак не помогали, сменяясь ужасными картинками. С ней столько всего произошло... И как она все ещё продолжает жить? Можно ли приравнять это к героизму? Или она все придумала? Где правда а где ложь? Она помнит, как яростно отстаивала позицию относительно добра и зла перед парнем Гейбом, а сейчас склоняется к мыслям Вихо. Такое лицемерие. Но с ней произошло слишком много всего. И ей нужен перерыв...
***
Скайлер удобно расположилась на коленях у Кэтрин, пока она медленно пережёвывала приготовленный Анной стейк. Как всегда это было невероятно; Анна настоящий повар, которому Кэтрин без зазрения совести отдала бы все звёзды Мишлен.