Кэтрин хмыкнула.
Где ангелы, когда люди так в них нуждаются? И её хранители совсем не ангелы, а дьяволы. Корыстные существа, хранящие в себе громадное чувство мести. Они вынашивали его все эти тысячелетия и вот нашли способ наконец избавиться от заклятых врагов. Но какой ценой? Всего человечества. Плевать на нее саму, одна жизнь на фоне миллиардов ничего не значит. Но как бы не так...
Её затошнило. Она умрет. Совсем скоро. Осталось буквально ничего. Дни можно сосчитать на пальцах. Кэтрин помнит то чувство, когда ты осознаешь насколько близка смерть. До того момента тебе кажется, будто смерть тебе не страшна; однако, когда ее руки начинают обнимать тебя, ты спешишь выбраться. Человек теряет то чувство бесконечности жизни и понимает, что прожил совсем немного и совсем зря. Ты осознаешь, что прожил свою жизнь в постоянном страхе сделать что-то не так: кто-то боялся чужого мнения, кто-то боялся самовыражаться и так огромное множество различных запретов. В конечном итоге ты не оставил после себя ничего.
А что оставит Кэтрин? Вряд ли кто-то будет вспоминать о ней тепло. Анна, Доминик и Скайлер её не помнят; Натали точно возненавидит после произошедшего; точно как и все полудемоны. Эйдан... Он так же не простит ей этого. Хоть в этом и не было её вины, полудемоны не станут разбираться. Что до нефелимов; возможно они единственные, кто хотя бы не будут её осуждать. В их жизни она будет не первой и не последней жертвой для всеобщего блага.
Кэтрин завернула за угол и, задумавшись, не сразу вспомнила о существовании здесь лестницы. Внутренний голос иронично рассмеялся, когда она покатилась вниз, и в глазах все померкло.
Кошмар вернулся, с удвоенной силой; накинулся на нее, рыча и пронзая своими стрелами каждый участок ее тела. Это был все тот же дом — теперь она знает, что это дом её родителей — но огня здесь не было. Кэтрин стояла посреди гостиной, чувствуя ласковые прикосновения тьмы. Она обернулась; никого не было. Кто-то опять погладил её по шее, как послушное животное, но позади опять ничего не было. Ее затрясло. Тишина взорвалась, словно аплодисменты после конца спектакля. Перед Кэтрин один за другим продолжали появляться знакомые лица.
Андриэлла — её прекрасная мать — стояла почти рядом; стоит только протянуть руку, как Кэтрин почувствует свою мать. Глаза светились теплом, любовью и тоской. Эти чувства пробили настоящую дыру в груди у Кэтрин, она сдержалась, чтобы не упасть и не зарыдать в голос. Андриэлла такая красивая; такая настоящая, даже не прозрачная, какими бывают души умерших. На ней было белое платье до колен; оно сужалось на талии, но было свободным ниже бёдер. Андриэлла (Кэтрин даже в голове боялась называть её матерью) была неотразима, если не считать клочка ткань, что висел позади. Именно в этом месте огонь опалил её крылья; выжег божественную благодать, прежде чем отправить в безду. Кэтрин замутило, а колени едва не подогнулись. Ей хотелось подбежать к ангелу, пасть ниц и попросить прощения. Просить за то, что она жива. Кэтрин не заслуживает жизни, не таким образом. Это она должна была погибнуть в том огне.
Следующим был полицейский, которого убила Натали будучи без чувств. Его глаза были полны печали, а губы двигались шепча молитву. Одно длительное мгновение он рассматривал её, вспоминал, и отвернулся. Кэтрин не печалилась, однако и чувствовала невыносимое желание извиниться. Он стал жертвой её интриги, её коварного плана и не заслуживал быть среди мёртвых. Никто не заслуживает.
Наткнувшись на знакомую ухмылку, Кэтрин закусила губу. Она испытала угрызение совести за то, что совсем не оплакивала доктора, которому Азазель вырвал сердце. И, кажется, мужчина знал об этом. Его поза была расслабленной, но плечи напряжены; он не готовился к атаке, но был готов отразить любую угрозу к себе. Но здесь ему никто не мог навредить. Кэтрин передала это молчаливое предложение, но не получила в ответ никакого ответа. Гордое молчание и такое же высокомерное лицо; даже среди умерших доктор не потерял своего образа.
И последние... Кэтрин прижала руку к груди, сдерживая порыв рыданий. Джейден и Льюис. Оба такие же высокие, широкоплечие и с улыбками на губах. Они не выглядели расстроеными, однако от одной мысли о нахождении их здесь ей стало нехорошо.