Приехав из-за рубежа и из-за океана, они внесли тот новый не русский дух, который их характеризует.
В отличие от русского чернознаменства и бунтарства, они, как радетельные хозяева стали налаживать разрушенную систему хозяйства и принимать самое горячее участие не только в творчестве, в прямом смысле этого слова, но проникли в поры масс трудового народа, главным образом рабочего люда и заняли постепенно важные места и на фронте и в тылу.
Так или иначе, но синдикалистам нельзя отказать в энергии, которая закалилась в американизме.
Но некоторые пересолили и зарвались.
И определенно указывали уже на одного видного работника, который, получив ответственный пост у большевиков, мечтал и говорят не в шутку, организовать революционные отряды „жандармов“ для урегулирования железнодорожного транспорта.
Этот новый Пинкертон, даже после расстрелов анархистов, после погрома учиненного большевиками над нами — так передавали, — не оставил своей благородной и благодарной задачи.
И это не единичное явление. Часто идейная чистота вызывала некоторых из них так резко относиться к известным чертам русского анархистского движения что они были правее самих большевиков.
Да и далеко ли ушли от них те анархисты, которые еще и теперь, как тараканы, проникли в большевистские организации и работают там? Что они дадут нашей идее, — я не буду говорить, но кроме отрицательной стороны есть и без сомнения, вредоносная.
Масса часто не могла отличить большевика от анархиста — так они слились плотно, что в конце концов, где начинается . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что такое анархия?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда чиновник, этот смазчик государственной машины, своим творчеством регулирует отношения между владыками и подданными — он не анархист.
Военный, будь то офицер или рядовой, одевая солдатский мундир, принимая присягу или давая торжественное обещание, авансом сулит делать то-то, и не совершать того-то, исполняет приказы, выполняет свои обязанности, как винт громадной конструкции — при отсутствии которого вся система перестанет действовать, — он не анархист.
Юрист, подыскивая статьи для осуждения преступившего законы, созданные самим же обществом, без согласия преступников, является своего рода жрецом, напутствующим несчастного, идущего на эшафот, санкционирует произвол большинства над меньшинством или на оборот, — не анархист,
Женщина живущая со своим мужем долгие годы и чувствующая к нему неопределимое отвращение и все-таки не покидающая его, вопреки природному влечению, рабыня, а не анархистка.
Ученый, выдумывающий законы природы и такие законы, которые служат оправданием его классового господства и интеллектуального превосходства над человеком, законы которые ничего общего не имеют с наукой и выражают лишь психологическую тенденцию, существующую в данный период, в данном классе, — лжец и не анархист.
Проститутка продающая свое тело и любовь, чтобы иметь деньги для прокормления этого же тела, хотя и не виновная в той социальной среде, которая ее породила, но не имеющая воли и возможности прекратить свой торг — не анархистка.
Рабочий, торгующий своими мускулами и энергией, своим телом и жизнью, создающий прибавочную стоимость, из которой рождается все омерзительное величие нынешнего капиталистического общества, — раб, а не анархист,
Анархизм, в нынешней своей стадии, имеет три основные тезиса, приемлемость которых для каждого, называющего себя анархистом неизбежна: отрицание частной собственности неприемлемость всякой власти и борьба против государственности.
Здесь сходятся почти все течения анархической мысли, но реализация, осуществление, этих делающих из гражданина анархиста, я бы сказал, не боясь придирки к слову, догм, разъединяет многих друг от друга, до крайности, до пропасти которую нечем заполнить. Многое и очень многое здесь заключается не в логичности построения своей системы мышления, и в темпераменте.
Непоследовательностью идей оправдывается практика, тактика данного индивида, а его чувствами, они диктуют ему мировоззрение. Но я думаю, что мы, как анархисты имеем сказать: все имеет право на свое существование и проявление.
Что же ценнее, чувство или разум, т. е. интеллект, трудно сказать, опять этот ответ продиктуется субъективными наклонностями; но устойчивее, без сомнения, только сознание: я мыслю — я существую.