Но даже если их авантюризм честен, правдив, он все же ложен, и в этом их величайшая ошибка, от которой их избавит лишь опыт.
И я спрашиваю их, допуская, что они одержат победу, после того как сблокируются с кем-либо из буржуазных союзников, — что они выиграют?
Уверены ли они в том, что тогда, на другой день после выигрыша, их же союзники не станут их врагами?
И если они будут искренны, беспристрастны, они должны сказать: победа союзников или победа немцев — наша гибель.
Неужели наши товарищи обречены своим вечным блокированием на то лишь, чтобы доставать угли из костра для поджаривания на них себя же? эти угли посыпятся на наши головы.
Беспрерывное, бесконечное блокирование, а к этому всегда приводит „политика“, сводит нас на роль священного пулеметного мяса, пожирать которое всегда будут победители.
Но я с ними согласился бы, я с ними пошел бы, — я говорю о товарищах, а не о союзниках, — в том случае, если бы они убедили меня, что после битвы, после 101 блокирования, мы сможем осуществить наш идеал, или, вернее идеал анархо-коммунистов.
Но мои товарищи, ответив на мой вопрос утвердительно, окажутся больше идеалистами, фантазерами, беспочвенниками, чем все вместе взятые, „витающие в небесах“, индивидуалисты.
Готовы ли массы к проведению в жизнь анархической коммуны? — Нет, тысячу раз нет!
Я скажу больше. Готовы ли мы сами анархисты, к проведению на практике анархического идеала, к устройству своего общества на коммунистических началах. Тоже нет.
Масса слишком нереволюционна, инертна, имеет свои, желудочные интересы и тот, кто дает ей, а в особенности в переживаемое нами время, хлеб, в прямом смысле этого слова, и плюс к этому успокоение, то ей все равно, будет ли коммуна, или Учредительное Собрание и даже монархия — все равно, она станет приветствовать своих „спасителей“.
Полтора года революции, конечно, не могут пройти бесследно, осталась черта в мозгах, в психологии народа; но все это слишком мало, чтобы сказать: масса готова, и лишь напор — враг бежит, и наше анархическое торжество обеспечено.
Окружающее нас так тускло, так чревато „отрицательными“ явлениями во всех областях жизни, что только фанатики нашей общей идеи, фанатики веры, могут допустить готовность масс к появлению нового мира на развалинах старого.
Нужно ли мне, после сказанного иллюстрировать другими бесчисленными примерами, что народ не созрел до действительной, социально-анархической революции.
Собственнические инстинкты, религиозные предрассудки, семейные язвы, националистические болезни, зоологический эгоизм — заразили человечество, так его воспитали за многие века, что не одному году революции в корне изменить его сознание.
Даже мы, сами анархисты, желая быть, или стремясь стать новыми людьми, авангардом мировой революции, так еще далеки от необходимого сознания, так еще во многом не отрешились от обще-принятых буржуазно-народных придатков; и если бы допустить на минуту, что все стали как мы, то и тогда анархической коммуны не осуществили бы.
Предположим, что мы смогли бы творить экономическую жизнь на новых началах, что мы сумели бы так создать, и улучшить народное хозяйство, что „картошки“ хватило бы на всех, и даже в каждом доме на столе была бы курица, — то разве это все, разве это обозначает, что приближается царство анархии, торжество коммунизма?
Нет. Экономика еще не весь человек, это только доля даже ничтожная, в том целом, которое мы именуем индивидом.
Экономический переворот не изменяется пропорционально сознанию людей, — она отстает далеко, и это показала наша революция и революции всего мира.
Экономика с психологией не всегда идут вместе, и тот интервал, который получается от опоздания одного из указанных факторов, есть переходная стадия, и она заполняется политическими партиями программой МИНИМУМ. Неужели мы последуем за ними!
К этому зовут последовательные синдикалисты и некоторые, еще плохо продумавшие свои идеи, коммунисты.
Последуем ли мы за ними, пойдем ли мы по стопам этих „реалистов-практиков“?
Если для правоверных коммунистов, не говоря уже об анархо-индивидуалистах, такая минималистская тактика оппортунистична и готовит могилу для анархизма, то для верных идее бунта, для непримиримых мятежников — это абсурд недостойный разговора, — но все это наши старые споры, и они уже давно выяснены и не нуждаются в защите.
Переходная эпоха, т. е. „программы-минимум“, если бы мы их признали, сводят на смарку нашу анархическую сущность, перевертывают вверх ногами нашу великую идею.