Неонигилизм.
Анархисты стоят на распутьи; они подобно звездной туманности не могут выявить себя резко определенно.
Читая статьи современных анархистов в их прессе замечаешь повторение задов, сданных давно в архив гнилой и истертой истории, или видишь попытки закройщиков, желающих сшить костюм годный для всех.
В последнем случае, чаще всего, они превращаются в Тришек, которые до того усердствовали, что от их анархизма воротник лишь остался; но они имеют смелость или глупость величать себя великими мастерами и бьют об этом на всех перекрестках в набат.
Они мнят себя колумбами XXI-го столетия и думают, что открывают новую эру. Но все это было бы не так важно, если бы они на себе только примеряли свое произведение, нет они хотят одеть его на каждого, и дело доходит до того, что у них готовятся, как у большевиков, анархические карточки — ибо все должно быть единым и нераздельным.
Таков анархизм.
Каковы же анархисты?
Метание из стороны в сторону, не искание, а блуждание в потемках залитых красным туманом, скачки с препятствиями в перегонку от черного к красному и всюду и везде: „Ты не должен“, „Ты обязан“!...
Холуйская мораль, хаммунистическая логика, капральская палка „общего“ во имя „Правды“, справедливости, „идеи“ государства, „свободы“ и других подобных истеричных выкриков кликуш, зараженных микробами властничества, — вот чем отличается теперь наша анархическая среда.
Вот отсюда, то и родилось ренегатство „старых“ работников на безвластнической ниве, их координация, субординация, единство, цель, казарменный режим, и церковный тревожный звон во время пожара своей колокольни.
Для каждого из нас, индивидов, „жизнь требует“ определенного ответа. Нельзя уклониться в сторону и уйти от борьбы: шестерня государственности и власти, помимо нашего желания, хочет втянуть нас в свою извечную мельницу все перетирающую в аморфную людскую пыль.
Куда ни повернись, везде фронты, — фронт внешний, фронт внутренний....
Все эти вопросы для непримиримого, сознающего себя анархистом, сводятся к единому против него фронту: ведь для личности — все внешний фронт. Какими бы то ни было флагами не прикрывайся власть имущей, а он должен принудить повиноваться себе — всех, во имя... собственной власти.
Анархист хочет обойтись в жизни без городового.
Всякое принуждение — жандарм.
И если некоторые анархисты не решаются еще отрешится от норм, правовых между собой отношений, паспортных удостоверений, то только потому, что они слишком долго были на выучке в охранных отделениях, если не субъектом, то объектом.
Воля к власти заражает многих из нас, в особенности энергичных натур; их темперамент требует работы, деятельности, они, не находя их, в обычной среде, а тем более, встречая противодействие государственных революционеров, идут в Каносу, где могут выявлять себя, маскируясь сторонниками, происходящей ныне „социальной“ революции.
Они даже подгоняют философский фундамент к своему далеко не философскому ренегатству.
Они начинают уже действовать не за страх, а за совесть потому, что в потенции, раньше, уже были властниками, но теперь лишь они нашли подходящее поле для своей работы.
Они нашли свое „сегодня“ потому, что им не понятно, им страшно за неверное, обманчивое „завтра“.
У них появилось в душе „сейчас“ и „после“; у них отсутствовало постоянное революционно-анархическое „сейчас“ или „никогда“.
Утописты старой революционной марки не могут обойтись без идеалов, без божков, которым надо поклоняться; им нужен „коран“ и они его находят даже в анархической коммуне, не подозревая всей нелепости своего существования для „завтра“.
Собственное каннибальское пожирание введено многими анархистами в обычай, но они боятся сделать его писанным законом, хотя имеются уже попытки и к этому.
Правду сказать, большинство творцов анархической идеологии, всегда в глубине своей души не допускало возможности существования в каждый данный момент без принуждения.
Все они, отрицая мораль, брали ее обратную противоположность и вводили „мораль“ беззвучную, т. е. не писанную, так или иначе, они прокурорским оком разделяли на правых и левых, козлищ и овец, судили и осуждали.