Через три дня меня вызвали на суд для прочтения окончательного приговора, который утвержден, и для „опротестования“ его, если бы остался „недовольным“.
Ну и чудят! Как будто можно быть довольным смертным вердиктом.
Быть может в последний раз видел „вольных“ людей, мимо которых проходил и которым вглядывался в лица.
Мне казалось, что все знают о моей участи, и что все взгляды направлены на меня, но, конечно, ничего подобного не происходило, — будничная жизнь текла своим чередом.
Я запечатлевал окружающее и жадно впитывал дыхание моря.
Чувство жалости являлось к самому себе, и тут же я смеялся над ним.
Возле тюрьмы, идя обратно, оглянулся назад и в моей памяти пронеслись картины и люди города.
Тот же морщинистый, желтый, как древний пергамент, надзиратель закрыл выход... за жизнью.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ежеминутно ко мне могут зайти и „взять“.
Часовой под окном, как тень, подкрадывается неслышными кошачьими шагами, подсматривая за каждым движением.
„Волчек“ поблескивал и тускнел от частого заглядывания в него. Иногда намеренно-слышнее тихое топтание за дверью указывало на присутствие за нею надзора, и стук чуть-чуть вынимаемой и вкладываемой шашки в ножны старался возбудить воображение: не идут ли брать? — И тем отвлечь приговоренного от сна и довести его, таким образом, через несколько ночей до крепкого, осиливающего предстоящую опасность сна, когда легче всего наброситься на него, не боясь сопротивления.
Тургенев в одном своем очерке пишет, что осужденных к смерти преступников перед временем казни всегда находили спящими; но тут не нужно спиритуалистических намеков, а попросту — усталость после нескольких дней возбуждения берет вверх, и наступившая реакция, или настроение апатичного безразличия так на второй или третий день вызывает томительное желание: хоть бы скорей приходили, и тогда они уже отсыпаются за все время... и проснуться, чтобы почить навеки...
Не все ли равно, когда меня возьмут: часом ли раньше или позже.
Администрация отменно предупредительна, и чувствуется, что время как-будто не обычное.
Даже на них, моих врагов, я не сержусь.
Я себе представляю как буду в конторе, куда меня обманным образом могут вызвать „расписываться“ или „перековывать“ перержавевшие кандалы, откуда в камеру не вернусь.
Вижу чиновно-праздничную вежливость прокурора.
Но „все разумное — действительно, и все действительное — разумно“..
Теперь их время и это естественно.
Столыпинские галстуки и террор максималистов; разнузданный произвол власть имущих и пули революционеров; наглость сильных мира сего встречается с динамитом анархистов; все это — действительное, существует, а потому разумно.
Я очень рад, что родные по крови не знают о приговоре надо мною и что я не увижу их слез ненужных; в последние минуты напишу „прощальное“ письмо, и, пока оно дойдет, мои глаза смежатся... Для них эти несколько дней будут живым,
Спокойной ночи, товарищ. Не унывай. Мы, как Симеон-Богоприимец, узрим час своей смерти, а ведь, не всякому дана такая завидная доля....
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Время, у меня, как у Иисуса Навина, остановило свое течение... Далеко в прошлом виднелось мое невидимое откуда появление и впереди наступает вот-вот исчезновение в ту же таинственную глубину.
Безначально мое рождение и бесконечно мое существование.
Но что же в сущности „Я“?..
— Человеческое тело есть ассоциация колоний микроорганизмов. Неужели „дух“, „идея“ вошли в него извне?
Случайность природы, игра ее, вдунули идею в бренное тело, где она бьется, закованная в грубой материи, и, как раненая птица, порывается вверх, но, обессиленная этой борьбой, падает обратно.
Но, как и откуда появилась идея, или волеподобная энергия? Даже как „функция мозга“, она непонятная „мировая задача“.
Мир так велик теперь, как мал был в прошлом.
Миллионы звезд с планетами, населенными, быть может и даже вероятно, одухотворенными существами, также являются загадкой нам, как и древним их маленький мир с центром всего — землею.
Я думаю, что если бы наука могла сотворить планету из атомов первоначального вещества, или превратить мертвую материю в живую тварь, то и тогда она не разрешила бы загадки....... и человек опять остался стоять перед ней лицом к лицу.