„Бог“... буддийский, магометанский, христианский. В сторону: Он — разложим и поддается социально-антропологическому анализу, он создан по образу и подобию человека — общества; а без веры в существование его человеку слишком жутко в этом мире, и он чувствует себя страшно одиноким.
Как малы все вопросы жизни о добре, нравственности в сравнении с одним, главным, метафизическим: в чем сущность мира? Не получу ли на этот ребус скорого решения?
Но, даже там, по ту сторону сейчасной жизни, этот вопрос поставлю также материально-позитивистически, — в этом уверен. Тогда и смерть не принесет мне желанного ответа. Человек родился с червоточиной . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ночь. Сфинксообразная луна бросает квадраты, дорожки и пучки света на загадочную землю. Тишина.....
Я кажусь себе полосатой жужелицей, живущей столетия в недрах египетской пирамиды.
Звезды очень ярки и, наверно, со всех сторон обступили небо. Я замечаю их немного сквозь мое окно. Сколько их погибло, исчезло, но лучи воспринимаются нашей ретиной.
Не так ли и с человеком: он — не что иное, как батарея электрических и других лучей.
Не остается ли после его смерти, исчезновения, тоже луч на более или менее продолжительное время, и нельзя ли уловить его так, как глаз поймал луч звездный?
Если теперь можно превращать звук в цвет, теплоту и наоборот, то почему нельзя думать, что носящиеся вокруг нас лучи будут уловлены, и тогда станут иметь астральные тела великих и интересных людей как Соломон, Платон, Иисус. Не есть ли наш мозг такая воспринимающая пластинка, которая отражает от себя, попавшие на нее лучи умерших людей, и это называем мы „приведением“?
Ну, я забрался сегодня в дебри. Червоточина дает себя знать. Довольно. Пора спать.
Все время сплю хорошо, как и всегда почти, даже удивительно самому, но сны несколько иные: в них нет прежней колоритности и ясности, как-будто по свеженаписанной красками картине невидимая рука беспорядочно водит кистью, и поэтому воспроизвести ее цельной не удается. Эта рука — не что иное, как защемленная в продолговатом мозжечке, за порогом моего сознания, центральная мысль, загнанная туда силою воли и дающая знать только во сне, мысль, что каждую минуту могут одеть... вуаль....
Еще раз вижу утреннее солнце...
По заведенному порядку начался день.....
В коридоре послышалась моя фамилия.
К камере подошли, звеня ключами.
Открывают дверь.... Выходи! Мурашки быстро пролетели с головы до пят; вот и дождался....
— В суд! поясняет надзор. Ловушка, пронеслось в голове. Помощник начальника пытливо, не показывая вида, наблюдает за мной.
Во дворе принимает конвой. Все еще не верю.
Начали выводить следственных заключенных и, тогда только я удостоверился, что иду на суд.
Товарищи любопытно и сочувственно поглядывают на меня.
Дело, за которое могу получить „лишение прав“, будет разбираться судом, благодаря бюрократической канцелярщине. Меня, „смертника“, приговоренного к лишению жизни, ведут туда за таким пустяком.
Еще раз выйду за ворота тюрьмы, увижу волю и гляну на мир; они широко распахнулись. Наша „партия“, окруженная шашками наголо, двинулась на улицу.
На тротуарах стали останавливаться прохожие, любуясь „несчастненькими“.
Я чутко фиксировал жизнь. Каждое движение и все, что обращало на себя мое внимание, казалось иным, чем всегда: я как-будто из них смотрел на себя и разглядывал себя и их.
Облитая водой мостовая блестела, как лакированная.
Чем ближе к центру небольшого города, суета усиливалась..... Крики азиатов — торговцев, возгласы газетчиков, звонки трамвая, шум проскочившего автомобиля, лязг кандалов, обиженное гуденье телеграфных столбов, где в проволоках мчалась мысль человека, дерзкое предупреждение встречных конвоем, — все сливалось в нестройную, но приятную музыку...
Показалось море, и блеснул простор его. На той стороне залива, по крутизне, лепились белые домики; не страшные по виду броненосцы, скорпионы двадцатого столетия, плавно, как на рессорах, на груди дышащего моря, хлюпали, подымаясь и погружаясь; вот, ослепляя резкой белизной, промчалась под парусом яхточка и скрылась за поворотом; зелень сада гармонировала с красками окружающего, и все было залито светом яркого, южного солнца.
Стройными, узкими, элипсообразными и обоюдоострыми краями, как длинными мечами вонзились листья пальмы в воздух; один из них во всю длину треснул и был перевязан искусною рукой садовника: не родной климат и почва болезненно отразились на ней, — тоже ведь пленница из далекого края.