Цветы приятно ласкали глаз.
Поклоны невинных знакомых встречали меня, и взгляды их тянулись за мной.
В голове, под влиянием свежего воздуха и впечатлений, появилось легкое опьянение, нервы вибрировали, как струны Эоловой арфы.,..
Зал суда был наполнен гулом прибоя моря, и сплошной шум его пронизывался, от девятого вала, звоном дрожащих стекол, угрожая и негодуя на все творящееся; актерски-величавое спокойствие мастеров судейского цеха нарушалось и мешало отправлению взятой на себя миссии.
Предо мною проходили жертвы современного неустройства; их, „продукт известного состояния всего общества“, тащит на заклание само общество.
....Слегка потертый тюрьмой и средой, еще не оперившийся юнец часто посматривал на полную, с немного косыми глазами девушку и, она мило улыбалась ему; его зубы клали отсвет на лицо, что делало его приятным. Оба молча, инстинктивно стремились друг к другу и, если „пофартит“, они выйдут на волю, и спелый плод будет сорван.
Мне, как отцу, но не годами, хотелось сказать им: живите, наслаждайтесь и нс теряйте времени.
Меня, осужденного, между прочим, за отрицание существующих законов, привлекают за то, что я хотел уклониться и избежать неволи; как-будто стремление это не то же, что сон, речь, питание, — оно нормально и присуще живому человеку и зверю даже.
Ах, вы, „правоведы“!
И мне кажется, что признающий искренно законы и осужденный ими, если бы перед нпм открыли двери тюрьмы, сам не должен выйти из нее, а тогда не нужна и стража; но, судить фактически за одно и то же вторично—возмутительно и требовать, чтобы я добровольно согласился отбывать наложенную не признаваемую кару еще мерзостнее.
Даже честными врагами не могут быть эти „господа“!
Я у себя опять. Вечереет.
Богиня Мойра сегодня преподнесла мне подарок: в книге моей жизни вписана новая лишняя страница, и я перечитываю ее и наслаждаюсь; всего то их осталось до конца немного, быть может, одна, но и ту могут перервать на двое.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Эхо азефовщины докатилось и до меня. Но всему этому нисколько не удивляюсь. Там, где демократизм на словах только, а равенство на бумаге, возможны подобные явления.
Не потому ли нити оказались в руках жандармов.
Как возможно допустить, что целый съезд, который должен быть координацией сил и идей партии, стал игрушкой, креатурой Охранного Отделения, провел его директивы: „никакой крупный акт не мог быть совершен без согласия и агентов Ц. К.“, деятельность всей партии контролировалась Азефом и Ко.
С давних пор существовали Осинские и Дегаевы, Балмашевы и Азефы. Какие контрасты и крайности. Но где же партии, партии „пролетариев“ и „трудящихся“? Что делали „чернорабочие“, „пешки“? Как они могли допустить верховодить собою? Партии не существовало: было самозванство.
Двухсотлетнее владычество над рабами привило: у одних — бар стремление к властвованию; такое же долгое холопствование других выработало „рабский дух“; эти предрасположения передавались по наследству и культивировались воспитанием. Социалистические партии в России созданы лицами из дворянско-буржуазного лагеря; они уплачивали долг народу за своих „известной подлостью прославленных отцов“.
Я не бросаю в них камнем. Это явление было необходимостью, но оно приучало массы надеяться на других и полагаться на своих „честных“, „идейных“ руководителей, а те не могли еще утерять замашек, воспринятых от своих отцов, порвать с прошлым, что сказалось и в тактике и в идеях партий.
К черту революционно-социалистическую филантропию — она оскорбительна для народа. Революция меньшинства с целью облагодетельствовать большинство — нелепость.
„Революция сверху“ ослабляет народ, который отвыкает от самодеятельности и приучается ждать манны небесной от каких-то „милостивцев“; мед смешан с ядом.
В народе зреют силы и пока деятельность его выразилась в синдикалистском и коммунистическом движении; но это только первые самобытные шаги— опыты, не забывая о том, что они еще резче выделяются на фоне существующего, как „яркая заплата на жалком рубище плаща“ — которым угрожает опасность: этот первоцвет рабочих будет заглушаться чертополохом засеваемым перебежчиками из враждебного стана.
....Какая производительная и созидательная работа поможет теперь. До тех пор пока человек не поймет, что свобода внутри нас, что он должен быть не носителем, а им самим, т. е. идеалом; тирания будет менять только свою скорлупу, оболочку.