Но смущаться не приходится: частной собственности сопутствуют городовой и тюремщик, как охранители ее, воры — как нарушители ее, и революционеры — протестанты против нее; между защитниками собственности, уголовными и преступниками политическими скользит агент-провокатор, и иначе не может быть.
Провокатор, как гремучая змея, предупреждает: держись на стороже, не развешивай уши и не сантиментальничай.
Вошедшие в революцию „из моды“ при приближении ее в ужасе скроются „за рубеж“. Скатертью дорога. Слабые духом уйдут и не будут излишним балластом, а сильным, укусы ее не страшны, они еще более закалятся.
Жизнь — борьба.
Аристотелевский „катарзис“ представляется мне: жизнь как свободно избранная деятельность, под предводительством правдивой воли и просвещенного, самоопределяющегося разума, не признающего добра и зла...
Слышали „стон“ и „плач“ сыча, что предвещает несчастье; „он чувствует приближение смерти“, говорили некоторые заключенные — так действует на суеверный ум негармоничные звуки и атавистические предрассудки.
Бррр.... Выдавленные из орбит стеклянные глаза и вывалившийся длинный, прикушенный язык — куда как неприятно.
Должно быть люди бывают предрасположены к родам смерти: я бы желал переменить „петлю“ веревки на пулю в нёбо и печь крематория, но, за неимением „гербовой“ надо довольствоваться обыкновенной.
Хрустнут разрываемые позвонки, „сверкнет“ в мозгу сноп яркого света — „звезды посыплются“ и, последней мыслью моего „я“, вероятно будет та, что она сама разделяется на двое и последними вспышками гаснет, как потухающая без масла лампада......
Ночью казнили троих, но „взяли на тихую“, как тать в нощи. Что значит практика!
На утро возле бани был виден сырой след: палачи мыли руки после каннибальского пира. Клич римлян: „Христиане-душители“ осуществился теперь и оказался верен.
Завещанный символ: „Приимите, ядите, сие есть тело мое“, стал жутким кощунственным фактом.
Чай, прогулка, обед... чай, ужин, поверка, как будто ничего не произошло.
Трупы и трупы.... Гекатомбы человеческого мяса были принесены „Богу“ во имя Его власти. Тысячами гибли христиане в колизеях римлян-язычников; новая идея увлекла их, „Дух Божий“ почил на них.
Но, когда христианство осилило своих врагов, то в свою очередь стало казнить „язычников“, — они поменялись ролями. А Бог, все требовал жертвоприношений.
Средние века зажгли костры, и христиане начали самоуничтожение. Церковь изживала самое себя; на месте ее появилась новая власть — светская. Вместо богов небесных родились боги земные, и вновь потекли реки крови.
Но новая власть породила и новых борцов.
Рыдали воли шли на эшафоты и гильотины: их увлекала и на них почила „идея свободы“.
И им удавалось побеждать своих врагов, и они были у власти, — она же их и погубила.
Власть, да будешь ты проклята! Она проходила через все века истории, и лучшие умы своего времени не могли отделаться от нее; если бы и Христа поставить у „кормила правления“, то он не был бы им и она его развратила бы. Люди с благими намерениями и действуя во имя „свободы“ захватив „гражданскую“ власть в свои руки, первым долгом занялись бы уничтожением своих противников; они забыли или не додумались еще, что человек не должен быть средством, ни даже целью, но самоцелью, — забыли, что и ад в своей основе имел добрые пожелания.
....И вот, истина „безвластия“, как струя животворящей воды, показалась из-под моря крови и она растет, ширится и уже имеет своих героев.
Изнанка цивилизации породила „мучеников коммуны“.
Бастилия и Петропавловка, Новая Каледония и Сибирь и сотни других кладбищ усеяны носителями этой великой идеи.
Собственность и власть — два Кита-Дракона, на которых зиждется и страдает в корчах общество; весь мир от края до края ополчается на великий с ними бой, и боги небесные и боги земные теряют свои престолы.
В смертном испуге и с пеной у рта власть хватается как утопающий за соломинку, не стесняясь в средствах, и — люди гибнут.
Эх, если бы шапку-невидимку! то-то бы: размахнись рука, раззудись плечо! Но разве наши враги имели ее?
Молчаливая, круговая порука ради корыстных целей сцементировала их; все совершалось без заклинаний и чар.
Берегитесь же гасители неугасимого огня: день страшного суда приближается!
Наступает четырнадцатое утро, но утренняя заря чуть-чуть занимается.... и еще могут прийти.
Профессиональная любовница, наша прародительница, Ночь — устала; под поцелуями лучезарного Гелиоса она начала дрожать и опускать отяжелевшие веки на свои черные карбункулы; но повернувшись на другой бок ускользнула от его жарких объятий.