Ее глаза впились в мои, дикие от ярости и отчаяния. Она была слишком мягкой для этого. Слишком, блядь, мягкой.
Я сильнее прижал руку к ее рту, чувствуя, как искры ее Флюкса начинают прыгать по моей коже. Ее взгляд обжигал, но я не отпускал ее.
Лезвие опустилось быстрым, точным движением, вонзаясь в шею девушки чуть ниже основания черепа. Кровь тут же хлынула, но руки священника двигались с отработанной точностью. Девушка тихо застонала, но удержала позицию. Еще несколько поворотов ножа, и рука священника отстранилась, держа крошечный хромированный чип Флюкса. Он триумфально поднял его над головой, пока толпа начала роптать гимн без слов, звук нарастал, пока пространство не завибрировало от него. Нож больше не светился.
Две сестры шагнули вперед, когда девушка едва не рухнула, но в их объятиях она поднялась на ноги. Кровь стекала по ее шее, но она выглядела лишь ошеломленной.
— Как ты себя чувствуешь, Сестра? — Священник нежно взял ее лицо в ладони.
— Свободной, отец. — Ее улыбка была кривой, дикой. Я посмотрел на Эон, и она посмотрела на меня широко открытыми глазами; мы оба не верили тому, что видели. Извлечение чипа Флюкса было смертным приговором. Все это знали.
Часовню залил яркий, ослепляющий свет; девушка ахнула, ее тело забилось в конвульсиях. Сначала казалось, что она возносится — ее тело слегка приподнялось над землей, дуги кроваво-красной энергии пульсировали по ее венам. Она светилась, ее глаза распахнулись, открыв радужки, залитые чистым, сияющим светом.
Паства взорвалась ликованием, их голоса слились в какофонию восхваления и благоговения.
— Узрите, — провозгласил священник, держа нож высоко, как трофей. Его пугающее красное свечение теперь пульсировало, как сердцебиение. — Свет внутри нее! Сосуд заявлен ангелом, который…
Но затем что-то изменилось.
Красное свечение в венах девушки начало расщепляться, неровные трещины расползлись по ее коже, как паутина. Ее дыхание стало рваным, тело яростно задрожало.
— Нет, — выдавила она, ее голос был искаженным и неестественным. — Нет, это… это не…
Ее тело неестественно выкрутилось, конечности дергались под странными углами, пока трещины углублялись. Глубокий красный свет лился из разломов в ее коже, становясь всё ярче и ярче, пока не стал ослепляющим.
А затем с оглушительным треском ее тело разорвало само себя на части.
Осколки плоти и костей посыпались гротескным дождем, свет схлопнулся внутрь себя, прежде чем полностью погаснуть. В часовне повисла тишина, паства застыла в ошеломленном ужасе.
— Она была недостаточно чиста. Такова воля Света. — Священник опустил голову, затем вышел из часовни.
Эон вцепилась в мое запястье, отрывая мою руку от своего рта. Она дрожала, ее дыхание было поверхностным.
— Почему? — прошептала она дрожащим голосом. — Почему она… зачем им…
— Они ничего не сделают, — сказал я резче, чем собирался. — Ты видела, что случилось. Она была для них просто пешкой.
Эон покачала головой, на глазах навернулись слезы.
— Это не… это не может…
— Сосредоточься, — рявкнул я, схватив ее за плечи, чтобы привести в чувство. — Расклеишься потом. Сейчас мы уходим.
Она с трудом сглотнула, кивнув один раз, хотя всё ее тело по-прежнему дрожало.
Вместе мы выскользнули из часовни, оставив позади разорванные останки девушки, которая думала, что ей предназначено нечто большее. Она усвоила горький урок: такие, как мы, не возносятся, как бы верхушка ни хотела заставить вас в это верить. Тот мир был построен не для нас, и она поплатилась за эту правду своей жизнью.
Эон всё еще дрожала в моих объятиях.
— Всё еще жалеешь того яцу? — спросил я, отбрасывая отрубленную руку, когда мы выходили через заднюю часть здания.
Она наклонилась, и ее вырвало; всплеск рвоты ударил о землю, пока она кашляла в темном переулке за Церковью. Я потянулся и осторожно откинул ее волосы назад, когда ее вырвало снова.
— Ты ничего не могла сделать. Лучше всё выплеснуть и двигаться дальше.
Она выпрямилась, ее фиолетовые глаза впились в мои, пока она вытирала рот тыльной стороной ладони.
— Как ты это выносишь?
— Вижу это каждый день. Весь этот город построен на смерти — сам его фундамент заложен на жизнях тех, кого они сочли расходным материалом, лишь бы собрать кредиты на его постройку. К этому привыкаешь.
— Я не хочу к этому привыкать. — Я снова увидел силу в ее взгляде, но на этот раз это только опечалило меня. Она и правда была слишком мягкой для этого. Наверное, из нее всё-таки не выйдет хорошего актива. И почему-то эта мысль была утешительной. Я хотел ее острых граней, но не хотел, чтобы она сломалась. Я не хотел, чтобы она потеряла то полное надежды сердце, которое она так тщательно пыталась скрыть.