Можно ли удовлетвориться последней формулой —моделью для меры свободы общества? Это зависит от того, чего мы хотим от этой формулы. Как уже было сказано, она не претендует на то, чтобы по ней можно было вычислять упомянутую меру в конкретных случаях. Она лишь иллюстрирует принципиальную возможность построения такой меры и, значит, факт ее существования и качественную структуру ее. Поэтому заведомая грубость апроксимации и наличие в ней неразработанного вида функционалов Кij и rк, для которых принимается (в- модельном смысле) лишь сам факт их существования и весьма общие свойства, рассмотренные выше, приемлемы для поставленной цели. Моя задача была лишь показать, что никакие известные мне свойства объекта (свободы в обществе) не вступают в противоречие с существованием меры свободы общества и предложенная модель этой меры качественно соответствует той самой существующей реальности, которую она описывает.
Полагая, что я это сделал, я могу перейти к выводам из факта существования меры свободы общества и ее качественной структуры, разобранной выше.
Прежде всего на основе, предложенной модели меры свободы я попытаюсь получить по возможности универсальный подход к самому понятию «свобода». Собственно, мера свободы фактически уже определяет содержание понятия свободы. Можно было бы сказать, что свобода — это то, мера чего рассмотрена выше. Но можно дать и прямое (что более привычно) определение, которое, однако, будет менее точным. В этом определении свобода — это отсутствие любых ограничений и принуждений. Неточность этого определения в том, что максимум свободы (меры свободы) достигается не при полном отсутствии ограничений, а при некотором их оптимуме. Так что лучше пользоваться определением свободы через ее меру.
Теперь я хочу показать, что предложенное определение свободы обладает универсальностью в том смысле, что прочие известные мне определения ее получаются из данного как частные случаи при определенных обстоятельствах и более или менее.оправданных допущениях.
Прежде всего, это уже упомянутая гегелевская «свобода как осознанная необходимость». Она есть ние что иное как рассмотренная выше свобода, в случае, есликогда объективация меры ее осуществляется по сознанию (само осознанию, оценке) индивидуума. Заметим, что при такой объективации осознание изменяет не только компоненты меры, связанные с необходимостями-принуждениями, но и компоненты связанные с ограничениями на «свободы для». Если к тому же предположить, что принуждения и ограничения совершенно не зависят от нас, скажем «всякая власть от Б-га» и т. п., (что, как я понимаю, и предполагалось Гегелем), то рассматриваемая объективация приобретает, если так можно выразиться, дополнительную объективность. Я имею в виду, что осознавать по-прежнему будет каждый индивидуально, однако объектом осознания будет некая абсолютно объективная необходимость, независящая не только от того, в какой степени она осознается каждым индивидуумом, но и от деятельности людей. А если так, то становится неважным, каковы действительные размеры необходимости или принуждения (раз уж мы не в состоянии их изменить), а важно только наше отношение к ним, т. е. осознание необходимости. Все дело только в том, что даже е^сли и существуют такие абсолютные необходимости и ограничения, то нельзя все же не признать, что огромное количество и тех и других, причем весьма существенных для человека и общества, ни в коей мере абсолютными не являются. Обильные революции и смены общественных строев, произошедшие после Гегеля, лучше всего иллюстрируют этот факт. Целый ряд принуждений и ограничений, имевших место во фридриховской Германии во времена Гегеля, отпали в демократических государствах в результате человеческой деятельности. (Другое дело, что появились другие ограничения). Более того, в демократическом обществе мы вынуждены постоянно решать, какие свободы мы разрешаем, а какие ограничиваем, и в какой мере. Если мы, скажем, изменяем срок наказания за определенный вид ограбления с трех до пяти лет, то тем самым мы изменяем ограниченияе на свободу совершать данного вида ограбления. Подобного рода изменения есть ежедневная, нормальная законодательная деятельность в каждом государстве.
Таким образом, ограничения и принуждения не обладают вышерассмотренной абсолютностью и, следовательно, гегелевская «свобода как осознанная необходимость», имеет смысл только как само осознание индивидуумом своей свободы, каковое определение не может быть приемлемо для решения всех проблем, связанных со свободой и, прежде всего, проблем выбора или сравнения того или иного устройства общества по критерию «свобода».
Юридическое определение свободы. Это определение, принимающее во внимание лишь ограничение свободы законом и отвлекающееся от всех прочих. Определение вполне уместное для решения каких-то общественных проблем, прежде всего юридического толка. Но не вызывает сомнения, что это определение далеко не универсально, что есть свободы и ограничения пна них нею юридической природы, что одни и те же свободы могут ограничиваться как юридически, так и не юридически, и что не обязательно юридическое ограничение более сильно, чем не юридическое. Нет законов, которые нельзя было бы преодолеть или же обойти (более того, есть мнение, что они только для этого и существуют). Есть законы, которые практически не действуют. С другой стороны, мы знаем, насколько велика сила ограничения общественным мнением, принятостью, стереотипом и т. п.
Рассмотрим теперь марксистское, точнее энгельсовское, определение свободы «как преодоления необходимости». Оно также может быть получено из выше предложенного универсального, если мы будем рассматривать только те ограничения, которые имеют отношение к необходимости, да к тому же преодоленной или преодолеваемой. Определение, правда, расплывчато и с другой стороны, отдает бросающейся в глаза узостью, но, тем не менее, тоже не пустое: преодоление необходимости и прочих препятствий — важный элемент жизни и в определенных психологических обстоятельствах, а, следовательно, в определенных задачах можно отвлечься от прочих ограничений на свободу, тем более, что, как мы знаем, наличие некоторого количества препятствий увеличивает очарование свободы. Но принять это за определение, претендующее на всеобщность, — а как же тогда быть со свободами, на которые нет сегодня никаких орграничений? Или точнее, вчера не было, сегодня они уже появляются, а завтра мы будем уже просто задыхаться от ограничений на них. Возьмем, например, свободу побыть наедине с природой. Недавно мы попросту не замечали ее, а сегодня нужно преодолевать здоровенные необходимости для ее реализации, а завтра это уже будет попросту невозможно. Точно так же, с какой стати нужно пренебрегать теми свободами, которые на сегодня полностью ограничены непреодолимыми препятствиями. Сегодня непреодолимыми, а завтра будут преодолимыми. В прошлом у человечества не было самолетов и мы не могли летать, а сегодня мы, конечно, не согласимся за просто так отказаться и от этой, и ^от многих других свобод, дарованных нам наукой и, техникой.
Все вышесказанное служит аргументом в пользу того, что если мы хотим максимально широкого и универсального определения свободы, то должны рассматривать ее как отсутствие ограничений на все мыслимые действия, перемещения и изменения, плюс отсутствие принуждения к каким-либо действиям, перемещениям и изменениям.