— Хорошо, я обещаю.
— И снова конец лета. Но мы не в Линли-Парке, а здесь. И вышли из дома. Уже поздно, луна и звезды дают свет, который нам нужен. Лампа больше не горит. Я веду вас на поляну, где стоит телескоп, чтобы посмотреть на звезды, показать вам созвездия, которые можно увидеть только в определенное время. Там на земле одеяло и два бокала шампанского. Совсем так, как на вашей вечеринке, но только, кроме нас, больше нет никого, мы совершенно одни. Вы помните?
— Да.
— На вас черное платье, то самое, что вы надели в тот последний вечер, как насмешка над вашим вдовством. В свете луны обнаженная спина сияет, как белый жемчуг. Ваши пальцы скрыты под черными перчатками, и хотя темно и нас только двое, но ваше лицо закрыто вуалью.
Себастьян посмотрел на руки Лии, сжатые вместе на коленях. И снова взглянул ей в глаза.
— Эта вуаль мешает нам видеть друг друга. Я беру вас за руку и усаживаю на одеяло. Сначала снимаю свои перчатки, потом снимаю перчатки с ваших рук, мои пальцы касаются каждого дюйма открывшейся кожи. Теплой от моего прикосновения, мягкой и нежной, как шелк, на внутренней стороне запястий. И я чувствую, как бьется ваш пульс, и, прижав к нему большой палец, впервые впитываю прикосновение моей плоти к вашей.
Лия отвела глаза, глядя куда-то пониже его плеча.
— Не отворачивайтесь, — приказал он.
Она прерывисто вздохнула, затем снова посмотрела на него. Себастьян почти растерялся, пораженный смятением в ее глазах. Но он не остановился… Он не смог бы.
Внутренний голос подсказывал Лие, что надо встать и бежать из комнаты. Каждый мускул напрягся, готовый к движению. Сердце бешено стучало в груди, каждый удар, казалось, требовал: «Беги, беги, беги…»
Но она осталась. Не потому, что обещала, ей случалось и прежде нарушать обещания, а потому, прости Господи, что ей не терпелось узнать, что будет дальше.
— После того как я сниму ваши перчатки, я уложу вас на одеяло, и вы будете наблюдать за мной. Я подниму ваши юбки до середины бедер. На вас не будет больше ничего: ни корсета, ни нижних юбок, ни белья, ни чулок. Я буду смотреть на ваши ноги, желая поднять юбки выше, но не стану спешить. Вместо этого сниму туфли с ваших ног. Мои руки будут гладить каждый пальчик, лодыжки, пятки, икры… Я наклонюсь к вам и, положив руки на внутреннюю сторону ваших бедер, раздвину ваши ноги… широко.
Себастьян замолчал и просто смотрел на нее. Лия должна была сделать усилие, чтобы не закрыть лицо руками, а встретить его взгляд, видеть желание, горевшее в глубине его зеленых глаз. И она начала ощущать и другие вещи. Ее бедра были крепко сжаты вместе, словно она хотела защититься от его рук, которые раздвинули их в его фантазиях. Она не дышала, просто пила воздух. В комнате стало так тихо, что она могла слышать свои собственные вздохи, вдыхая и выдыхая, словно ей не хватало воздуха.
Уголки его губ приподнялись, глаза потемнели.
— Я возбудил вас, Лия?
Лучи послеобеденного солнца проникали в щель штор. Она покачала головой, не отводя взгляда.
— Что ж… Тогда мне следует продолжить с большим рвением.
Она прикусила язык, не уверенная, хочет ли она, чтобы он продолжал или остановился.
— Ваши ноги широко раскрыты. Я между ними. Целую ваши колени, мои губы двигаются вверх… А руки выше поднимают юбки, выше, и я продолжаю целовать вас; губами, языком ласкаю ваши бедра. И замираю, поднятые юбки открывают вашу…
Лия ахнула и сдержалась. Его взгляд наблюдал за ее рукой, которую она поднесла ко рту. Она медленно опустила ее, на секунду задержав на груди, словно хотела привлечь его взгляд туда.
— Я часто думал, как вы выглядите там? — продолжал он. — У вас каштановые волосы. А там, между бедер, они светлее? Темнее? А может быть, черные?
Его голос был как наркотик, гипнотизировал и завораживал, его слова не только подогревали ее воображение, но обдавали жаром и ее тело. Они скользили вдоль ее тела, делая его тяжелым от желания. Они проникали в вены, трогали каждое нервное окончание. Ее соски только от его голоса стали твердыми, словно он касался их языком. Она чувствовала, как его слова проникали в ее святая святых, твердые, как палец. Ласкали, трогали, возбуждали ее плоть.
— Лия? — Он поднял голову. — Вы не хотите сказать мне, какого они цвета?
Она думала, возможно ли покраснеть еще больше, но она покраснела. Щеки пылали огнем, словно она была в лихорадке.
— Нет, — отрезала она.
Его губы сложились в насмешливую гримасу.
— Что ж… представим, что они того же цвета, как и локоны на вашей голове. Мед, цвета темного янтаря.
Он сделал паузу, ожидая ее ответа, но Лия не сказала ни слова, ни утверждая, ни опровергая. Сомневаясь, можно ли сравнивать мед со вкусом ее тела? Или, скорее, не хотела обсуждать это. Но чувствовала жар между ногами, увлажняющий ее плоть.
А тем временем Себастьян продолжал свою пытку.
— Я думал, что будет дальше, когда вы станете ненавязчиво поощрять мои исследования. Итак, я остановился на том, что раздвинул ваши ноги, губами, языком ласкал ваши бедра… Я представляю, как мой палец проникнет внутрь, чувствуя жар и влажность… Мой большой палец ласкал бы вас, а указательный двигался туда и обратно, исследуя нежную глубину, пока вы не зайдетесь в крике, не станете умолять меня, чтобы я прекратил…
— И… — Лия отвернулась, затем одно воспоминание ворвалось в ее сознание, и она посмотрела на него. — И это случится, когда мы будем на поляне?
— О нет, — мягко возразил он, его голос обволакивал ее как бархат. — Я представляю, что мы делаем это прямо сейчас.
Лия резко поднялась на ноги.
Он тоже встал. Хотя не бросился за ней, когда она побежала к дверям.
— Мы можем пойти на поляну, если вы хотите, — проговорил он таким тоном, что она была уверена — он смеется над ней. — Я должен до конца раздеть вас. — Он сделал шаг вперед, потом другой. — Вы не хотите знать, что будет дальше?
Лия прислонилась к двери, ее руки сжимали медную ручку. Он продолжал идти к ней. Ей надо бежать, но она медлила.
Подойдя, он взял ее руку.
— Вы обещали не прикасаться ко мне.
— Не бойтесь, я отпущу вас.
Мягким движением он подвинул ее от двери к стене. И как обещал, отпустил ее руку. Лия распласталась по стене, ее затылок скользнул по обоям, когда он встал перед ней. Его ноги были всего в нескольких дюймах от ее юбок. Он уперся руками в стену по обеим сторонам от ее плеч и, склонившись к ее уху, шепнул:
— Я не прикасаюсь к вам.
Глава 19
Я не буду больше плакать, обещаю. Не нужно беспокоиться обо мне. Это то, чего я хочу. Ты то, чего я хочу.
Лия закрыла глаза. Все равно казалось, что он прикасается к ней. Так его близость действовала на нее. Если она думала, что его слова представляют опасность, то насколько же опаснее был его запах и тот жар, который исходил от него!
Это обволакивало ее, пробуждая желание, которое она не могла игнорировать. Но это было не просто желание или физическая страсть. Не только вожделение, нет, это было нечто большее, что, как она боялась, она ощущала только с Себастьяном. Она думала, что испытывала это прежде с Йеном, но сейчас, когда Себастьян стоял перед ней, она поняла, что тогда это было всего лишь некое подобие. Тень.
— Лия.
Он назвал ее по имени, и она вздохнула, звук наполнил ее, раздвигая легкие, согревая руки и ноги и все, что между ними.
Не открывая глаз, она приподнялась на цыпочки и потянулась вперед. Ее губы уткнулись ему в шею, в теплую кожу повыше галстука, там, где билась жилка пульса. Он напрягся.
Она все еще не открыла глаза. Может быть, если она не откроет их, то не должна будет признаться в том, что делает? И, подняв подбородок, прошлась губами по его скуле, щеке и нежно, словно легкий шепот, остановилась на его губах.
Он резко выдохнул, оторвав руки от стены, привлек Лию к себе. Ей казалось, словно волна прилива поглотила ее и потащила со сладкой и волнующей быстротой.
Да, это было то, чего она хотела. Открыв рот, прикоснуться языком к его языку. И не было ни страха, ни сомнений. Был только Себастьян и ни с чем не сравнимое ощущение его прикосновений, его желания, которое заставляло ноги дрожать и наполнило голову диким, головокружительным порывом. Издав мягкий звук удовольствия, она скользнула руками вверх по его груди и сжала его плечи. Прежде чем она смогла обнять его за шею, он, высвободившись, отшатнулся назад. Его грудь поднималась и опускалась, когда он, словно барьер, выставил руки между ними.