Пока она рассматривала фотографии, он исподтишка рассматривал ее. Она казалась неразбуженной. У нее был нетронутый вид. Женщины, расставшиеся со своей девственностью, выглядят по-другому… они иначе движутся, по-иному осознают свое тело. А вот эта не знает себя. Она холит свое тело, питает его, содержит в чистоте. Но не более.
Он сравнивал ее с Марджери. Взглянув на нее, сразу все понимаешь. Желание исходит от нее, подобно испарению, окружает ее как нимбом. А эта — холодна, непорочна… Фригидна, подумал он так же холодно. И это только подтвердило его убеждение, что разгадку Элизабет Шеридан следует искать в ее детстве. Например, этот приют или пять лет, которые она провела неизвестно где, прежде чем попасть туда… Он чувствовал нетерпение, желание поскорее уехать, начать рыть. Вместо этого он сидел и беседовал.
— Да… это Касс. В то время она была совершенно рыжая. — Он видел, какое впечатление произвел на нее юный безбородый Дейвид, чей рот, казалось, был нежным, как у женщины. И молоденькая Марджери, волосы которой были еще каштановыми, а фигура более естественной. И Хелен на фотографиях тридцатилетней давности — робкая, впечатлительная, хрупкая.
Она внимательно разглядывала обеих жен Ричарда Темпеста. Одна — маленький серый воробышек, другая — райская птица.
— Вы очень похожи на мать, — заметила она, взглянув на Дана.
— Только на первый взгляд.
Анджела Данверз лежала в гамаке, подвешенном к ветвям дерева, кругом толпились ее юные воздыхатели.
Белокурые волосы были уложены в изысканную прическу, линии фигуры четко проступали сквозь полупрозрачный шифон. Приглядевшись, можно было заметить, что безупречно красивая грудь выставлена на обозрение с явной похотливостью. Акварельные глаза Дана утратили выразительность при взгляде на фотографию матери. Он перевернул страницу.
Дольше всего Элизабет рассматривала фотографии Ричарда Темпеста, снова и снова возвращаясь назад, чтобы сравнить его юного и взрослого, долго сидела над фотографиями, где он был снят среди других. Пока не спросила, указав пальцем на одно из лиц:
— Кто это?
— А, это… Это Дав Локлин… Он был когда-то любимчиком Ричарда. Но сначала кончились мир и согласие, а затем Ричард и вовсе изгнал его из рая. — В голосе Дана звучала нескрываемая радость. И тут он сказал совершенно сознательно, чтобы проверить ее реакцию. — На дам он действует, как на кошек валерианка, стоит ему появиться — и они уже готовы.
Да, все так. Легкая гримаска отвращения, еще холоднее и надменнее лицо. Она не стала ни о чем расспрашивать и неохотно отложила альбом.
— Здесь действительно масса сведений… Благодарю вас.
— Ну что вы, это доставило мне удовольствие, — запротестовал он, держа в памяти информацию, которую она дала ему, не подозревая об этом. — Истинное удовольствие.
Хелен Темпест откашлялась.
— Мне пришло в голову, — сказала она и солгала, потому что уже несколько дней не думала ни о чем другом, — что я еще не показала вам дом.
Элизабет Шеридан отложила книгу.
— Можно не торопиться, — неторопливо ответила она. — У меня есть время.
— Тем не менее. — За неимением никаких других причин, Хелен ссылалась на принятый порядок. — Мне хотелось бы сделать это скорее. — Именно эти слова она повторяла про себя, репетируя перед зеркалом, глядя на череп. Помни, кто ты, говорила она ему, и в ответ слышала злобное эхо: и что ты сделала. Да, в последнее время она делала многое. Она вспоминала то, что считала давно забытым, упрятанным в глубинах мозга. Пока из-за приезда Элизабет Шеридан ее прошлое не всплыло — отнюдь не ставшее менее ужасным с годами. Но она больше не могла прятать голову в песок. — Вы понимаете, что за один раз дом невозможно обойти? Может быть, нам устроить общий осмотр, чтобы вы могли оценить планировку и размеры собрания? Ознакомившись с ним, вы всегда сможете на досуге прийти туда еще раз.
Элизабет поднялась на ноги. Они были почти одного роста, Элизабет всего на несколько дюймов выше.
Хелен повернулась и пошла.
— Начнем с Великолепного зала… — Они шли по мозаичному полу, шаги отдавались эхом. — Мы зовем его Великолепным, потому что он самый большой из пяти во всем доме и потому что здесь висят фамильные портреты.
Зал был просторный, высокий, с шахматным полом из блестящего мрамора. По другую сторону массивной входной двери с огромными медными замками и засовами, сияющими, словно зеркало, стояли два георгианских стула от портшеза, с алой кожаной обивкой, медными шляпками гвоздиков, на них когда-то сидели носильщики. Над дверью висел флаг острова, цветов рода Темпестов с их гербом; тускло-синий и алый, с вышитым золотом девизом: «Я ВЫЖИВУ!» В центре зала находилась огромная мраморная консоль, на которой стояла изумительная ваза династии Мин, полная сирени, а перед ней лежала книга для посетителей в кожаном переплете и на медном подносе множество авторучек. Обитую зеленым сукном дверь, ведущую на нижнюю лестницу, закрывал великолепный экран. Над ним, на ореховых панелях стены, висело чиппендейловское зеркало с резьбой в китайском стиле и такими же двумя подсвечниками. На равном расстоянии друг от друга стояли восемь якобитских стульев с замысловато изогнутыми спинками и алыми парчовыми сиденьями с золотой отделкой. И повсюду лился из-под свода купола солнечный свет, лучи заставляли сиять уотерфордскую люстру, начищенная медь отбрасывала солнечные зайчики на портреты вдоль широкой лестницы, оживляя их краски.
Хелен остановилась у первого, во весь рост, портрета якобитского джентльмена в зеленом бархатном наряде, отделанном золотом, с рубиновой серьгой в ухе и рубиновым кольцом на пальцах руки, лежавшей на украшенной драгоценными камнями рукояти меча. У него были золотистые волосы с легким зеленым отливом и дерзкие зеленые глаза. Вид он имел высокомерный.