Если бы завтра я умер, то гордился бы не своей хоккейной карьерой. Моей работой было помогать детям из моего района, детям, которым нужен кто-то, кто даст им повод для надежды. Я выходил из собственной зоны комфорта ради этих детей чаще, чем ради кого-то еще. Я просил денег у богачей, а когда отказывали, возвращался и просил снова. Я зашнуровал коньки на сотнях маленьких ножек и научил нескольких как завязывать их самостоятельно. Как бы то ни было, мои руки были запачканы.
Когда дело доходит до моего собственного дерьма, я всегда разыгрываю свои карты самостоятельно и сам справляюсь с неудачами. Но ради этих детей я готов выставлять себя дураком в любой день недели.
Потому что я люблю их, хоть и знаю, что не должен привязываться. Кучка детишек, нуждающиеся во мне, видящие во мне того, кто может дать им шанс вновь поверить в людей. И хотя в мои планы это не входило, теперь они стали лучшей частью меня.
Я легонько стучу костяшками пальцев в дверь Шэйн, не переставая думать о том, как схожи эти ситуации.
Мне не пришлось искать ее, честно говоря, я и понятия не имел, что такие женщины существуют, но когда нашел, все мое нутро кричало, что я буду глупцом, если ее упущу.
— Привет, — она смотрит на меня застенчиво и нежно, переминаясь с ноги на ногу. — Я рада, что ты здесь.
На ней были розовые хлопковые шорты, и растянутая футболка с длинными рукавами с изображением осьминога и подписью «Освободите Кракена!» под ним. Внизу на футболке было пятно, волосы собраны в неряшливый пучок, на лице – ни следа макияжа, лишь припухлость от слез.
Я абсолютно уверен, что Шэйн – самое прекрасное создание, которое я когда-нибудь видел.
— Я тоже рад, что сейчас здесь, — захожу внутрь, неловко держа руки по бокам. — Не возражаешь, если я тебя обниму?
— Да, конечно, — она шагает в мои объятия и прижимается лицом к моей груди. — Мне жаль, что я заплакала и убежала.
— Больше никаких извинений. Я уже говорил, что тебе не за что извиняться, — я крепче обнимаю ее, прижимаю. Комок напряжения и беспокойства в моей груди исчезает. Она здесь, с ней все хорошо, и чтобы ни случилось, мы исправим и сделаем лучше.
— И я не нашла попкорн, — говорит она, приглушенно. — Сегодня мне совсем не везет.
— Я могу пойти и купить что-нибудь, — говорю я, хотя последнее, чего мне хотелось, это уйти от нее. — Уверен, что на Мэдисон Авеню найдется что-нибудь.
Шэйн качает головой.
— Нет. Ты не должен уходить. Стой здесь и позволь мне вдыхать твой аромат в течение следующего часа. Ты безумно вкусно пахнешь.
— Спасибо, — я улыбаюсь, склонив голову, наслаждаясь ароматом цветов и меда от ее шампуня и теплым, женственным ароматом. — Ты и сама прекрасно пахнешь.
Она поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх с тревожным выражением на лице.
— Нам необязательно говорить о том, почему у тебя проблемы с полицией, если не хочешь. Я сказала о том, что мы не касаемся сложных тем, и сразу же спрашиваю у тебя такое. С моей стороны это несправедливо.
— Все хорошо, — я провожу рукой по ее спине, стараясь игнорировать прикосновение ее груди. — Мы можем поговорить, но сперва я бы поел чего-нибудь. Например, сэндвич. На вечеринке мы так и не дошли до фуршета, поэтому мой желудок готов перемолоть сам себя.
Шэйн отстраняется и кивает.
— Конечно. Сэндвич сейчас будет. Индейка и сыр чеддер устроит?
— Идеально, — говорю я, следуя за ней на кухню. — А если у тебя еще завалялся латук, помидоры и майонез, то я буду самым счастливым человеком на Манхэттене.
— У меня все это есть, — она улыбается и открывает холодильник. — Мне нравится, что тебя так легко сделать счастливым.
— Я простой мужчина.
— Тогда, возможно, я соглашусь стать твоей женщиной, если все, что для этого нужно – неприкосновенность моей девственной задницы и правильно приготовленный сэндвич.
Я задыхаюсь от сказанных слов, издав звук, похожий на что-то среднее между смехом и кашлем.
— Рад, что я не пил ничего, когда ты это произнесла.
Она краснеет, доставая из холодильника продукты и хлеб из буфета.
— Прости. Я не могу сдержаться. Я не контролирую, что говорю, когда нервничаю.
— Почему ты нервничаешь? — спрашиваю я, поспешно добавляя, — И я бы хотел, чтобы ты стала моей женщиной, если ты спрашиваешь об этом таким образом.
— Честно говоря, я не думала так далеко, — Шэйн ставит тарелки и начинает нарезать сэндвич. — Но хорошо. Мне нравится моногамия.
— Мне тоже, — я улыбаюсь, желая лучше рассмотреть ее лицо. Но возможно она предпочитает поговорить о подобном, сохраняя дистанцию между нами. — И просто для сведения, если у тебя нет запретов по поводу спальни, можем обсудить это. Я уважаю личное пространство.
— Хорошо, но... эм... Все хорошо, никаких запретных тем нет, — она пожимает плечами, легкая усмешка срывается с ее губ, когда Шэйн убирает еду в холодильник. — Не знаю, почему нервничаю.
— А я знаю, почему нервничаю, — говорю я, понимая, что стоит сделать первый шаг и пойти вперед, ведь оно того стоит, если ей станет легче. — Я хочу быть с тобой. Никогда прежде я не встречал никого, похожего на тебя, и мне не хочется все испортить.
Она поворачивается, взгляд стал мягче.
— Я тоже. Мне не хочется все испортить, но я боюсь, Джейк. Я... не такая хорошая.
— Для меня ты лучшая.
Шэйн скрещивает руки на груди, нахмурившись.
— Разве не ты говорил о том, что не можешь по-настоящему узнать человека за шесть недель? А мы и шести дней не знакомы.
— Я идиот. И все время говорю глупости. Это научно доказано, — ее ответная улыбка вынуждает меня продолжить. — Я знаю, что сказал, но также узнаю тебя лучше и меняю свое мнение. А теперь можно мне получить мой сэндвич? Я стану еще глупее, если ты меня не накормишь, Уиллоуби. Я становлюсь полным кретином, когда голоден.
Она сжимает губы, ставит мою тарелку и пододвигает ко мне.
— Спасибо, — я выдерживаю ее взгляд, откусываю половину сэндвича одним гигантским укусом, активно работая челюстью.
— У тебя вместительный рот, — говорит Шэйн, веселясь.
— Фы не шобиваешься есть? — бормочу я, жуя.
— Да, сейчас, — говорит она, показывая, что планирует вскоре приступить к еде. — Но сперва я кое-что скажу тебе. Предпочитаю говорить, пока у тебя рот занят, чтобы не смог со мной спорить.
Я киваю, продолжая жевать, полагая, что смогу при необходимости доказать, что Шэйн не права. Одно из преимуществ того, что я рос с тремя братьями – спорить я могу даже с набитым ртом.
— Я говорила, что у меня нет фотографии моего жениха, — она смотрит на свою левую руку, постукивая безымянным пальцем по столешнице. — Потому что он погиб.
Я начинаю говорить о том, что сожалею, но Шэйн качает головой.
— Все хорошо, я уже справилась с этим, по крайней мере частично с потерей. Уэсли был милым, обаятельным, забавным, сумасшедшим лучшим другом. И он меня любил. Но много лгал мне.