Павлу представлялось, что Кукин готов для такого главного, самого важного натиска.
— Давайте, Кукин, я сам расскажу историю вашего падения, как вы дошли до жизни такой. Не хотите быть откровенным? Думаете, что вы с Козловским были «великими конспираторами», что мы лишь спим и видим, как вы соизволите дать наконец показания? Как бы не так. Хотелось дать вам возможность чистосердечно во всем признаться и этим хоть отчасти уменьшить кару, которая вас ожидает по суду. Теперь пеняйте на себя. Больше ни ждать, ни уговаривать не будем.
Кукин попытался саркастически улыбнуться, но оледенелое, застывшее в напряжении лицо изобразило лишь жалкую гримасу. Он ждал.
— Сейчас вам двадцать два. Посмотрите, как сложилась «арифметика» вышей биографии, — Павел внимательно следил за выражением лица сидящего перед ним молодого человека, старательно избегавшего встретиться с ним взглядом. — До восемнадцати лет — школа. Три года — в армии. Там стали шофером. Наслушавшись рассказов о заработках таксистов, после демобилизации пришли в парк. Водителя второго класса, да еще недавнего воина, вас там охотно взяли, прикрепили хорошую машину. И здесь вам в первый раз в жизни крупно не повезло. Вы-то сами считали как раз наоборот — большим везением то, что прожженные «асы» приняли вас в свою компанию и весьма скоро обучили, как легко «иметь навар», побольше урывать для себя.
У вас были и отец и мать, славные, добрые люди. Вы скоро женились. Родители отдали вам свою комнату, сами переехали к родственникам: чем не поступишься для счастья единственного и любимого сына. И жену вы выбрали лучше не надо — серьезную, тоже очень любящую вас девушку, настоящего друга. Да, я еще не поздравил: вчера у вас сын родился. Поздравляю. Утром сегодня звонила ваша мать, просила сообщить, что и со здоровьем у жены все благополучно и мальчик хороший. Ну, продолжим. Итак, жена ваша считала, что никак не стоит бросать мечту, которая была у вас с юности, — стать инженером-механиком. Способности к техническому творчеству у вас, несомненно, были. И жена все уговаривала вас учиться. Сама она и работала и училась на вечернем отделении института. На третий курс, кажется, уже перешла?
Кукин кивнул. Он глядел в окно, почти не мигая. Желваки ходили и ходили на скулах.
— А вы, Виктор, не хотели учиться. Зачем? Слава богу, иной инженер столько не имел, что инженер — большой ученый столько не зарабатывал, сколько умудрялись вы, всячески мухлюя с доверчивыми пассажирами, главным образом приезжими. Помните, вы хвастались среди товарищей в парке, как возили не знающих Москву командированных вокруг Комсомольской площади или с Курского на Ленинградский вокзал через Киевский. Не гнушались вы и получать «калым» с девиц легкого поведения, подыскивая им на вокзалах клиентов. Рвали, как говорится, где только могли, ни с чем и ни с кем не считаясь. Сменщик ваш жаловался, что вы совсем не ухаживали за машиной, безбожно ее эксплуатировали. Правильно я все говорю, Кукин?
Павел взял из лежавшей на столе папки листок бумаги со штампом и печатью.
— Вот что о вас товарищи пишут. Я перескажу, если не возражаете, своими словами. И года в парке не прослужили, а худую славу заработали. «Лихач», — говорили о вас. «Под мухой» позволяли себе за руль садиться. Предупреждали вас, взыскания накладывали даже — не помогло. Тогда после небольшой аварии, которую вы сотворили, решили немного охладить ваш пыл. Сами — заметьте, сами! — товарищи просили ГАИ лишить вас на шесть месяцев водительских прав. Да, общественная аварийная комиссия парка единодушно приняла такое решение. Думали ваши товарищи, что поработаете автослесарем и одумаетесь. Такое уже в парке бывало, и суд товарищей обычно оказывал влияние на самых недисциплинированных. А вы как реагировали? Не отвечаете? Ладно. Договорю за вас. Привыкли вы уже к легким деньгам. А тут стали получать всего девяносто рублей. И выпить не на что. К тому же жену преждевременно в родильный дом увезли — со здоровьем у нее что-то не ладилось. Хотелось жене и передачи получше носить и цветы. У родителей неудобно брать да брать — они у вас пенсионеры. И еще разок судьба вам соблазн преподнесла. Объявился Козловский на горизонте. Да как объявился — в ореоле «романтики» и «рыцаря». Он городил о себе такую чушь, что просто диву можно даваться вашей доверчивости. Мелкий воришка, детство которого прошло в колонии, судившийся потом за ограбление шестнадцатилетней девчушки, у которой он отнял часики и хозяйственную сумку с несколькими рублями, — этот «герой» врал вам, будто он вынужден скрываться не потому, что ограбил в компании таких же пьяных хулиганов туристский лагерь школьников, а по причинам самым возвышенным. Он, Козловский, дескать, вынужден был вступиться чуть ли не за честь «дамы сердца» и поранил ножом ее свирепого поклонника.