Когда город под ногами, на губах еще не остыл совершенно неприличный поцелуй, на изящном столике вкуснейший обед, и можно сесть в удобное мягкое садовое кресло. Все так хорошо, что просто сфотографировать — мало, хочется собрать эмоции в банку и законсервировать. Рассказать и показать всем близким, как хорошо может быть.
Мотя невольно заулыбалась, глядя на небо, которое было слишком близко. А потом устроилась в кресле и вытянула ноги.
— Нет, не могу! — воскликнула она.
— Что не можешь? — голос Романа был тихим и глубоким, будто он ушел в себя и только что с неохотой вернулся.
— Тут очень красиво! Ты живешь в очень красивом месте…
— И?
— Ну просто. Здорово же.
— Почему?
— Ты всегда был таким… замороженным? — не выдержала Мотя.
— Я не замороженный. Не дразни меня.
Мотя закатила глаза и потянулась к кофе и теплым хрустящим булочкам.
Валерия Сергеевна собрала в пакет кучу всего покупного. Салаты, булки, йогурты и творожки.
— Это на весь день или только завтрак, как думаешь?
— Понятия не имею, — вздохнул Роман, открывая контейнер с салатом. — Другое интересно. Она выходила из дома, значит точно не одна там. И я не о Сереге, если только он не научился водить машину. Сама она бы ничего не приготовила. И продуктов никаких там нет.
Мотя тяжко вздохнула. Ей ужасно не хватало этой «проблемы» в жизни. Она всегда обожала свободу и непринужденность, возможность делать что и когда хочется и о завтра не думать, а теперь страшно хотела остаться связанной по рукам и ногам заботами о ребенке. И даже за благо это считала.
— А ты всегда была такой… наивной? — усмехнулся он, изучая салат, будто в нем могли скрываться некие улики, уличающие мать.
— Да, — честно ответила Мотя. — Я… никогда особо не знала в жизни проблем, чтобы столько заморачиваться по мелочам.
— Чего? — засмеялся Роман.
— Ну того! Вы все такие замороченные. На каждом шагу человек с кучей психологических болячек. Всюду в инстише какая-то чепуха. Типа «все из детства» или «это травма». И… я не спорю, так оно и есть! Но сама о себе я не могу сказать, кто и где меня травмировал! Меня просто любили, заботились обо мне. Ругали, как всех. Хвалили, как всех. Я ничего от родителей не скрывала особо, и они от меня тоже. Учиться поехала спокойно, без драм. Правда… институт бросила. Ну меня, как и многих, запихнули в «куда-то с каким-то уклоном», а я хотела стать певицей или актрисой. Я пою, знаешь? Очень круто пою! Правда!
Роман засмеялся. Его поражала эта простота. Какая-то вопиющая непосредственность, словно вывернутая на максимум яркость. Мотя слепила Роману глаза и отпечатывалась на сетчатке.
— Ты решила мне историю жизни рассказать? — спросил он, и Мотя тут же насупилась.
— Ты сам спр…
— Ладно, болтушка, рассказывай.
Она обижалась по щелчку пальцев. Не понимала, как можно быть таким деревянным и не просто болтать, а говорить то, что думаешь, не оберегая чьи-то легко оскорбляемые чувства.
— Я…
— Ну все, все. Рассказывай, я пошутил. Очень интересно.
Мотя закатила глаза, но выдержала всего пару минут молчания, прежде чем продолжила:
— В общем. Я бросила институт, и такая типа… что дальше? До нового учебного года дофига времени, да и в сам институт я не особо хотела. Нашла курсы, а там цена — конь! Но отзывы очень хорошие и типа куча возможностей потом… ну обещают, по крайней мере. В общем, у меня тогда была работа… в баре. Я в караоке там пела вместо одной девчонки, она в декрете была. А еще и с ее ребенком иногда сидела, типа няня. И официанткой тоже подрабатывала. И еще потом вот санитаркой устроилась, ну про это я уже рассказывала.
— И много накопила?
— Ну… не очень, если честно. Я только начала, в конце концов. Скоро в гору пойдет!
— Что пойдет? Работа санитаркой?
— Нет. Я знаешь что? — она подобрала под себя ноги и чуть придвинулась, будто скрываясь от лишних ушей. — Я песни пишу! И я хочу их продавать!
— Да что ты, — он будто не верил, и на губах даже застыла кривая усмешка, но в его глазах Мотя читала что-то большее чем просто сарказм.
— Да. И я в это верю.
— А тебе верить можно? — тихо спросил Роман.
Усмешка с губ еще не сошла, но уже казалась лишней, будто прилипшая к идеально чистому окну муха.
— Я… не знаю, — Мотя стушевалась.