Комбижирик на всякий случай тоже развел небольшой костерок, так что визуальный контакт был установлен.
– Ну, вроде бы все как договаривались, – засмеялся Глюк, – все-таки молодец этот Громов, хотя и москвич! Надо же, сорганизовать мог, да и эти тоже молотки, чувствуется закалка социалистического лагеря, в смысле, альпинистского. Носилки с ранеными положили на землю. У пострадавших, видимо, началась реакция– отходняк на раны и тряску. Индиец тихонько бредил, Коля стучал зубами и тоже не всегда адекватно говорил. Глюк, на всякий случай, влил в него пару крышек виски из литровой фляги, которую он, кажется, не снимал даже во сне, взял несколько веток, соорудил факел и в сопровождении Мизинчика осторожно двинулся навстречу приближающимся. Минут через двадцать, когда стало почти темно, они встретились. Первым из шестерых встречающих они увидели Арендта.
– О, какой сюрприз, ельки-пальки! – заорал он, – Паша!
Опять мы встретились. Наверное, судьба, вот уж полная неожиданность.
Кстати, сколько бы лет настоящий урожденный в Германии немец не прожил в России, если его попросить быстро и не задумываясь повторить «елки, палки», он обязательно произнесет «ельки, пальки», таков уж стереотип языков. Таким образом, можно было бы вылавливать шпионов во время «холодной войны». Всех бы выловили!
– Здорово! Фройшан! – ответил Павел, – как говорится, гора с горой не сходится, а нам это по фигу!
Они заключили друг друга в объятья, потом этот же ритуал совершили с остальными встречающими. Небольшая заминка произошла, когда очередь дошла до симпатичной блондинки. Но фрау Герда сама облобызала слегка смутившихся верзил.
– Она у нас доктор, – сказал Зиг, – пошли скорее к остальным. Насколько тяжелые травмы вы получили? – перевел вопрос фрау Герды Зигфрид.
– Ну, наши, в основном, побились и поцарапались, – ответил Глюк, – все-таки летели с высоты метров триста-четыреста. А вот местные (так он назвал «водил» вертолета, русского и индийца) оказались то ли слабаками, то ли неуклюжими. Один руку сломал вроде, и с ногами что-то, второй от удара в себя придти не может, наверное, тоже что-то отбил, но говорит только по-своему, а по какому – непонятно, он из Индии.
– Да, там народ слабый, – согласился Зиг, – ну, давайте, мы их понесем, тут до лагеря километров пять осталось, а вы путь освещайте, фонари часов пять еще светить могут; оставлять их здесь никак нельзя, а у нас там и медицинская палатка, и дизель есть. Ведь мы, немцы, народ основательный, – добавил он.
Только тут братки поняли, как они, наверное, впервые в жизни, выложились. Рюкзаки, ну совсем плевые, килограмм по тридцать, казались бетонными плитами, ноги с трудом отрывались от земли. Поэтому путь, эти последние километры, показался им почти нескончаемым. Наконец, к изумлению всех, они подошли к относительно ровной площадке, на которой стояло строение типа сарая (как объяснил Арендт, это «кошара» – загон для стад в случае непогоды в горах) и нескольких палаток. Уютно жужжал генератор, свет пробивался в окна и полог, в лагеpе было еще несколько человек. Летунов тут же отнесли и палатку с нашитым красным крестом, где Герда и вторая фрау начали над ними хлопотать. Остальные братки гордо отказались от помощи, объяснив, что пусть уж ими займутся завтра. В лагере была радиостанция, и геологи сразу же начали какие-то переговоры со своим начальство. Глюк сообщил Громову, что «все пучком», подробно поговорят завтра, и, едва двигая ногами, вошел в палатку, где остальные братки, забравшись в спальники, уже спали. Когда он начал укладываться рядом с Комбижириком, тот ненадолго проснулся.
– Аркаша, это ты? – спросил он расслабленно.
– Ну, я, – ответил Глюк.
– Пожалуй, надо тебе другое имя дать – Моисей!
– Чего это вдруг, – удивился Аркадий.
– Ну, ты же вроде Моисея вывел нас в землю обетованную, – уронив голову и мгновенно захрапев, сказал Комбижирик.
Ответить Аркадий не успел, да и сил на это уже не было. Он вздохнул и заснул с чувством глубокого удовлетворения. Оценили, значит! Правда, промелькнула мысль, что, может, просто он тогда настоятелю храма мало отслюнил, вот Хануман и показал им свое плохое расположение духа, а может, вообще этот настоятель в своих молитвах не упомянул о том, что русские денежку-то заслали, а значит, за базар ответили. «Ну, буду ежели еще в этом храме, – решил Глюк, – я с пристрастием этого толстячка поспрошаю, ежели что, то ему самому Хануман обезьянью морду сделает».