К концу дня Ортопед забеспокоился и, признаться, неспроста: тропинка, по которой он шел, бодро перемахивала холмики, иногда от нее отделялись другие тропки, но ни более широкой, ни более часто используемой она от этого не казалась. Так, намек на дорогу. И только когда солнце недвусмысленно решило скрыться за горизонтом с очередной возвышенности, Михаил заметил совершенно четкий зайчик-отблеск лучей на чем-то явно металлическом. Он еще раз сориентировался по компасу, встроенному в его навороченный для всех случаев жизни хронометр, и решительно зашагал в нужном направлении. Спустились сумерки, потемнело, но еще что-то различить было можно; и вот, наконец, преодолев очередное возвышение, он оказался на краю весьма ровной долины или поляны, с другой стороны которой он увидел творение рук человеческих. По мере приближения к нему Михаил начал различать архитектурные детали. И вдруг понял – это… храм, причем не простая халупа, типа деревянных церквушек в глуши России, к коей относилась и родная деревня Грызлова, но вполне добротное каменное здание с деревянными пристройками по бокам и высокой покрытой металлическими желтого цвета пластинами (как он потом подумал, то ли позолоченными, то ли из бронзы и конусообразной формы). Отблеск луча на одной из таких пластин он и видел края крыши далеко выступали над стенами и были слегка загнуты вверх, на манер ковбойской шляпы, надетой на голову Буша (не приведи, Господи, к ночи увидеть такую картину!). У входа было несколько невысоких деревянных ступеней, по бокам которых стояли каменные фигуры каких-то животных, представляющих собой кого-то из семейства кошачьих. Михаил вспомнил, что нечто подобное показывали в Храме Обезьян в Катманду, и переводчик почему-то назвал их «собачками Будды». Михаил захотел завести подобную собачку у себя дома, но переводчик объяснил, что это иносказательное название львов у буддистов и индуистов; эти львы защищают от злых духов всех истинно верующих. Михаил, как реальный пацан, сразу потерял интерес к подобной зауми и сосредоточился на планах конкретных разборок с барыгами, которыми предстояло заняться по приезде и Питер. А зря! Знание символики расположения и служб в индуистских храмах очень бы ему пригодилось в настоящий момент. Около каждой скульптуры стояли плошки с пылающими там горящими фитильками; свет от них позволял рассмотреть все. Людей вокруг не было, хотя кто-то ведь зажег эти лампадки и притом недавно. Михаил кричать не стал, разумно полагая, что рано или поздно, но они сюда придут, а пугать народ просто так необходимости пока не было. Он постоял у входа, взял одну из плошек, сунул палец в масло, понюхал, пахло приятно, лизнул – очень похоже на растительное нерафинированное масло. Сразу вспомнились разварная картошечка, под маслицем и укропчиком, стопарик хорошего самогона, огурчик и все такое прочее, чего, окромя масла, пока в наличии не было. «Потерплю еще чуток, – решил Михаил, – не пить же мне масло, да еще из лампы. Братаны узнают, "масляным фильтром" назовут или еще хуже. Перетерпи!» Он, не торопясь и прислушиваясь, вошел в главное святилище, где в глубине на подставке располагались большая (пожалуй, повыше любого из братков на полголовы), ярко раскрашенная деревянная статуя обезьяны с короной на голове. Обезьяна держала в лапах меч, изгиб которого очень напоминал кроваво-красную полоску зари, увиденной Михаилом сегодня утром на вершине скалистой гряды, о которую раскололся вертолет. «Не иначе как это и есть меч Ханумана, а эта обезьяна – Хануман», – понял Ортопед. Около статуи стояли несколько лампадок большого размера и что-то еще. Ортопед подошел ближе и увидел перед статуей разложенную на роскошном резном деревянном столе шкуру, рыжего, как волосы самого Мишеля, цвета, но скроенную в виде комбинезона с капюшоном; передняя часть черного цвета с прорезями для глаз и губ была такой же, как у скульптуры. Стас, лишенный предрассудков, но не лишенный здорового любопытства, взял одеяние и начал его рассматривать, потом приложил к себе, как это он делал в салоне Брионии. Костюмчик оказался несколько широковат, но по росту и длине в самый раз, и он не отказал себе в удовольствии в него влезть, тем более что начало холодать. Маска на лице могла быть отброшена наверх, вроде забрала рыцарского шлема, руки и ноги тоже оставались свободными. Сразу же почувствовав тепло, он продолжил свои изыскания и, наконец, нашел то, что ему было необходимо. Далее у ног скульптуры стояли: стопка недавно испеченных лепешек, сантиметров двадцать высотой, трехглавая фигурка какого-то божества, вылепленная из сливочного масла (в тибетском варианте религии – смеси индуизма, буддизма, шаманства и т.д. действительно есть праздник, когда из сливочного масла делают статуи богов для одного из праздников, благо там холодно, и они не тают пока праздник не пройдет. – Авто.), и деревянная миска с полупрозрачным искрящимся напитком. Все это, судя по всему, было принесено Хану-ману в подарок. «Ну, ты уж, браток, меня прости, – обратился Михаил к скульптуре, – раз уж своим мечом ты нам попортил вертушку, и каким-то образом я тут, типа, в гости к тебе пришел – делись!» Он ловко открутил одну из трех масляных голов, размазал по лепешкам и воздал им должное, время от времени запивая искрящейся жидкостью из миски. Потом, недрогнувшей рукой, открутил и вторую голову у скульптуры, чтобы хватило на все лепешки, справедливо рассудив, что три головы, окромя ненужных споров, ничего вызвать не могут, хватит и одной, если она хорошо варит. Жидкость из миски, объемом литра на полтора, которой он сначала осторожно, а потом, решив, что отраву богу вряд ли подсунут, запил трапезу, показалась Ортопеду ну совершенно не похожей на все то, что он пил до того. По крепости она чем-то напоминала хорошее пиво: сначала зверски обжигала глотку, но постепенно становилась все вкуснее и вкуснее, сочетая сладость с ароматами каких-то трав, и чем дальше, тем больше ее хотелось пить. Михаил допил до дна, поставил аккуратно чашку на место, глубоко вздохнул и вырубился.