А тем временем в полукилометре от храма за рощицей, где располагалась небольшая деревня индуистов – почитателей и, как они считали, потомков очеловеченной великой милостью Шивы ветвью рода Ханумана – готовились к продолжению великого праздника подношения подарка, совершавшегося раз в год. Храм Ханумана тщательно убирался, зажигались светильники и ставились подарки – лепешки, испеченные из всех сортов зерновых, произрастающих в этом районе, масло из молока впервые отелившихся буйволиц и «сома» – легендарный напиток, придающий людям силу и смелость богов. Рецепт этого напитка в Индии был утерян более двух тысяч лет назад и только в этой деревне знали секрет его приготовления и берегли его все эти тысячелетия. Также чистилась и выкладывалась одна из шкур; по легенде именно в ней Ха-нуман стоял во главе войска и волшебным образом после победы он ее сбросил и принял божественный облик. Никто и не помнил, как давно она появилась в храме.
Поднеся подарки и попросив бога их принять, все житeли удалялись к себе по домам, гасили огонь, чтобы, если Хануман пожелает появиться, не раздражать его лишней суетой.
Когда главный жрец решал, что прошло достаточно времени, он выходил на улицу и звонил в колокольчик, по звуку которого взрослое население поселка зажигало факелы и торжественно процессией направлялось в храм. Так было и на этот раз, но в отличие от праздников, которые помнили самые старые участники, Хануман… принял дары!!! Лепешки были съедены, сома выпита, а то, что из трех голов Шивы одна была оставлена – это, по мнению главного жреца, являлось признаком особого к ним расположения. Исчезла и священная шкура, что означало желание Ханумана появиться в этом облике в ближайшее время перед своими почитателями. Иного они и предположить не могли, так как любого чужака, появившегося в этот время вблизи деревни или храма, более никто и никогда бы не увидел; впрочем, ближайшее поселение находилось километрах этак в сорока через перевал. Жители деревни пропели благодарственные гимны, и главный жрец дал им выпить ради такого выдающегося события по наперстку сомы, что в течение всей ночи придавало людям силы петь, танцевать и веселиться и еще сутки не испытывать голода и жажды и усталости.
Ортопед очнулся. Некоторое время он пытался понять, что с ним происходит, тела он не чувствовал, как будто то ли висел в воздухе, то ли в воде, есть пить не хотелось. Выплывали, как в рекламных клипах какие-то картинки: вот он при лунном свете, прыгая с камня на камень, перескакивает какую-то речку; а вот он пытается схватить за хвост громадного пятнистого кошака, который, прижав уши, карабкается по скалам, а Мишель его догоняет, но в последний момент машет рукой и отворачивается; потом вроде бы то ли спит, то ли дремлет рядом с этим кошаком, а тот ему лицо вылизывает; вот он сворачивает огромные камни и с любопытством смотрит, как они летят по склону, увлекая за собой все, что попадает на пути; вот он выдирает из земли какое-то дерево и ломает его на куски. Постепенно он начал понимать, что где-то действительно лежит, ощутил руки, ноги, пошевелил пальцами, услышал какие-то звуки и открыл глаза. Тут же закрыл, подождал немного и стал осматриваться. Картина была настолько сюрреалистическая, что Михаил засомневался в увиденном, хотя голова была абсолютно ясная. Он валялся на подстилке из сена в каком-то углублении типа пещеры, рядом лежали и стояли несколько коз с козлятами и смотрели на него как на своего, совершенно спокойно. У входа всю эту идиллическую картину дополнял стоявший, видимо, на стреме горный козел с громадными, носившими следы многих сваток, рогами. Михаил мгновенно вспомнил все, что с ним происходило до момента, когда он поставил деревянную чашку в храме, но дальше – ничего! Он осторожно привстал, потом сделал пару шагов, потянулся. Никто внимания не обратил, вроде как свой он был, только сторож посмотрел на него одним глазом, мотнул головой и что-то коротко проблеял.