По лестнице вальяжно спускался какой-то важный полицейский чин в светлом офицерском пальто с узкими погонами. Молодое лицо с узенькой полоской отращиваемой бородки по контуру выражало безмятежность и презрение ко всему, находящемуся ниже по жизненному статусу. В руке он небрежно нёс форменную фуражку и пару перчаток.
Лениво окинув взглядом нашу живую картину 'Репин. Споймали', чин соизволил задержаться на нижней ступеньке, возвышаясь таким образом даже над 'шкафом'-городовым, уже тянущемся перед начальством, пытаясь одновременно и откозырять, и принять стойку 'смирно', продолжая левой рукой удерживать меня.
- Здорово, Горохов! Смотрю, бдишь, спозаранку вон кого-то словил. Молодец.
- Рад стараться, ваше благородие! - полицай от начальственной похвалы расцвёл, слово стопарь опрокинул.
- Сколько раз я говорил, Горохов: не орите, аки трубы иерихонские. - Офицер демонстративно поковырялся мизинцем в ухе, демонстрируя, что его от крика заложило. - За что ты его задержал?
- Так что, вашблагородь, подозрительный! Одет в солдатское, а перекрасил, погоны, кокарду снял, шинель не иначе, как пропил, ракалья! Бумаг никаких при себе не имеет, отпускного жетона - тоже. Значит, ваше благородие, либо дезинтёр беглый, от фронта скрывающийся, либо ещё какой гультяй. Но всяко - беспаспортный! Я его, ваше благородие, в городском саду остановил, где я есть должность сполнять приставленный. А он, р-распросук-кин сын, меня в самое солнышко как двинет, что я аж свету Божьего не взвидел, вырвался - и ну латата! Я, ясное дело, присягу сполняю, за ним бегу, свищу, потому как явственно сопротивление при сполнении и нанесение повреждениев. Слава Богу, дворник Новицкий тут же оказался, он-то его и приложил малость в харю. У Новицкого на такие случАи завсегда свинчатка в рукавицу вшита, верно я говорю? - обратился прото-мент к дворнику.
- Истинная правда. Иначе в нашем деле никак невозможно. Мало ли, кто буянить станет - а мы завсегда родной полиции помогать готовые...
- А-а-а... - Голос полицейского начальника стал ещё ленивее. - Ну, сведите этого бегуна вниз, к Кульчицкому. Пусть оформит...
С этими словами офицер полиции - я успел заметить на узком погоне три вертикально расположенные звёздочки на просвете (жаль, в не-армейских знаках различия 'на царизм' я не разбираюсь!) - сошёл с лестницы и, повернувшись к большому зеркальному трюмо у стены, водрузил на голову фуражку, привычным вертикальным жестом ладони автоматически проверив симметричное расположение кокарды. Надо же: в зеркало глядится, а рука сама действует! Из кадровых, видно.
- Ваше благородие! Произошло недоразумение! - Я попытался рвануться к офицеру, но крепкие руки дворника и городового не разжались. - У меня были документы, но пропали вместе с шинелью! Я - не дезертир, меня давно демобилизовали! Рабочий я, автослесарь!
Полицейский начальник взглянул на меня, вернее, на отражение в зеркале. Брови слегка удивлённо вздёрнулись, потом тонкие губы дрогнули в усмешке:
- Рабочий? Про-ле-тарий? Тем хуже. - И небрежно махнул зажатыми в руке перчатками моим пленителям. - Ну, что же вы? Ступайте, ступайте...
И, развернувшись, чёткими шагами пересек вестибюль. Раскрылась высокая дверь, впуская холодный воздух с улицы и вновь хлопнула за спиной офицера.
А меня потащили по боковому пролёту лестницы вниз...
***
Полицейский механизм в любом государстве - это именно МЕХАНИЗМ. А в Империи Российской - механизм обездушенный.
Дома, в гостях, на природе милые люди, заботливые отцы семейств или беспечные холостяки, пуритане или дамские угодники, весельчаки и меланхолики практически неотличимы от всяких иных таких же. Но стоит им застегнуть полицейский мундир, приступить к 'исполнению обязанностей' на посту или за канцелярским столом - как все их сущности остаются где-то далеко, во внешнем мире, по ту сторону орлёных пуговиц и кокарды на фуражке. И недавний душа-человек, ещё утром пивший дома какао со сливками или выгуливавший собаку, превращается просто в винтик или зубец шестерёнки того громаднейшего агрегата, который представляет собою выделенный из человеческого общества механизм управления, аппарат принуждения людской воли насилию: в тюрьмах, в армии и иных социальных структурах.
Канцелярский стол, освещаемый, несмотря на зарешёченное окно под потолком комнаты, мощной керосиновой лампой с подкопченным стеклом. Сидящий за столом щупленький человечек с витыми шнурами на плечах мундира безразличным голосом, словно старый магнитофон, задаёт стандартные вопросы, какие задавал уже сотни и тысячи раз тем, кто стоял перед столом до меня и будет задавать тем, кто встанет на это вытертое до полировки досок место пола.