Пройдёт десяток лет и, скорее всего, в этой комнате зазвучат подобные же канцелярские вопросы на немецком языке - и задаваться они будут до самого возвращения кайзеровской армии в охваченную революцией Германию. Потом ещё двадцать лет эти слова станут произносится по-польски. И - снова по-немецки... Ordnung muss sein!
- Как зовут?
- Воробьёв Андрей Владимирович!
- Ага, 'Воробьёв Андрей Владимиров'... - Перьевая ручка шуршит по казённому бланку, вплетая аккурат Ты, парень, не дури, ишь, с 'вичем' писаться удумал, ровно князь какой... Год рождения?
- Ну... м-м-м-м...
- Лет сколько, спрашиваю, дубина?!
- Тридцать два
- Ага... Так и запишем - семьдесят второй. Сословие?
- Отец - рабочий, мать продавщица...
- Тьфу! Ну и дубина же! 'Рабочий'! Ещё 'извозчик' скажи! Городовой, ты откуда его притащил?
- В городском саду шлялся, Ян Витольдович... - Суровый полицейский под бесцветным взглядом чиновника как-то скукожился, будто бы даже стал меньше ростом.
- В саду говоришь? Раньше, вроде бы, в саду таких дубов не было... Ладно, пишем: 'крестьянин'. Как веруешь?
Ну, тут всё понятно и вопросов быть не должно. Хотя христианин я, скорее, 'по привычке', раз уж родители крестили, но азы знаю.
- Православный. Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь.
Человечек за столом выслушал, как я оттарабанил Символ Веры, благосклонно кивая, одновременно вылавливая из чернильницы кончиком пера какой-то волосок. Обтёр перо о промокашку, вновь макнул в чернила, и вновь приладился писать:
- Так... 'Православный'...
- Откуда родом?
- Не помню. Амнезия, кажется...
- 'Деревня Амнезия...' Какого уезда?
Блин... Смеяться вроде надо, а - не смешно.
- Говорю - не помню я!
- Ничего. Вспомнишь...
И снова: вопросы, ответы, снова вопросы.... Зачерниленная подушечка, куда городовой Горохов по команде человечка за столом, поочерёдно тычет мои пальцы, оставляя затем папиллярные оттиски в пустых квадратиках казённого бланка.
- Смочить. Приложить. Смочить. Приложить. Смочить. Приложить...
Ненадолго меня выводят в соседнюю комнатку, где освещение несколько лучше, и главенствующее место занимает уже не письменный стол, а монструозного вида фотоаппарат-'гармошка'. Да что там гармошка! Это ж целый аккордеон!
Впихивают в руки грифельную дощечку с крупно белеющим меловым номером, усаживают на стул у стены: 'Сидеть спокойно!' - и вспышка магния перед глазами. Пересаживают боком. Снова вспышка.
Возвращаемся в первый кабинет. Отдёрнута занавеска у стены, за ней - старая знакомая, приспособа для измерения роста, известная мне со времён детской поликлиники. Крайний раз пришлось пользоваться в военкомате: я уж думал, что в последний. Оказалось - нет! Гляди-ка, а шкала-то - метрическая! Я-то думал, тут аршины с вершками будут. Прогресс!
- Рост - сто восемьдесят один. Сидя - сто сорок два...
Блин, как же это мне надоело! Измеряют размах раскинутых рук, размер головы, длину стопы... Скорее бы всё закончилось...
- Глаза голубые. Зубы ровные. Рот умеренный. Во рту два задних зуба на левой части нижней челюсти отсутствуют. Форма ушей обыкновенная. На шее ниже затылка родинка размером с ржаное зерно... Стан плотный. Сложение упитанное...
Шуршит, шуршит по бумаге стальное пёрышко... С каждой буковкой всё дальше затаскивает меня внутрь шестерёнок машины управления и принуждения...