Беседу о переводе диалектов, жаргонов и пр. позволим себе заключить еще одной цитатой из книги А. В. Федорова: «..основным функциональным соот-
Шаляпин Ф. Страниии от моя живот. София, 1962, с. 262.
255
I
ветствием всякого рода диалектизмам (как территориальным, так и социальным) в русских переводах способно служить просторечие в широком смысле слова» 1. Только мы несколько расширим эту мысль: это относится не только к русским переводам, а к переводу вообще. О том же в «Высоком искусстве» пишет и Корней Чуковский.
Вторая группа отклонений от литературной нормы охватывает умышленное и неумышленное словотворчество: своеобразные неологизмы (вольности устной речи и детский язык — детские окказиональные неологизмы) и неправильности речи и произношения (детский язык, ломаная речь — по незнанию языка или недостаточной языковой культуре, и все виды дефектов речи).
В цитированной выше статье Н. А. Янко-Триницкая приводит различные примеры вольности устной речи: уточнение высказывания или придание ему образности: «до-воспоминание», «сорадование»2, «холодовка»; экспрессия и создание комического эффекта: «нажитки», «одномыльчане», «подсебятина»; создание производных слов с аффиксами не по принятым образцам: «загибоны», «болыпинский», «недурственный»; замена созвучными словами: «спина — спиноза», «пол — полонез», «могила— Могилевская губерния»; искажение фонетического облика слова: «уря» (ура), «вумный» (умный), «вьюно-ша» (юноша), «шкилет» (скелет — в смысле худобы); видоизменения звукового облика слова «на западный манер»: «мордолизация», «опрокидонтом», «кель выра-жанс», и т. д.
Такие слова (личные или услышанные авторами) трудно назвать и окказионализмами, сочиненными для данной ситуации. В большинстве своем они даже не приживаются, но некоторые «входят в пословицу» и цитируются только в своем определенном окружении — на грани каламбуров. Не исключены, конечно, и случаи, когда некоторые из них переходят в просторечие и появляются в словарях — хотя бы то же «недурственно» (в MAC с пометой «прост.»).
К ним же следует причислить и все детское словотворчество, прекрасно описанное К- Чуковским в его своеоб-
1 Федоров А. В. Указ, соч., с. 316.
8 Между прочим, в болгарском языке существует глагол «сърадвай» и существительное «сърадване», а глагол «сорадовать» мы нашли
у Даля. ... ; •
256
разном шедевре «От двух до пяти» и не нуждающееся в каких-либо дополнениях и объяснениях.
Передача таких вольностей устной речи, такого словотворчества, наряду с игрой слов (каламбурами),— пробный камень таланта и находчивости переводчика. Здесь можно дать только один совет: быть осторожным, экономным и стараться «попасть в тон» с автором. И, как выразился в той же гамме В. Е. Шор, всегда «лучше не-доборщить, чем переборщить».
К этой же категории относятся и случаи, когда автор одними морфологическими средствами придает родному слову внешний облик какого-нибудь слова другого языка, или же, наоборот, слова другого языка облекает в морфологическое одеяние родного, как это делает Рабле в главе VI своего «Пантагрюэля», озаглавленной «О том, как Пантагрюэль встретил лимузинца, коверкавшего французский язык». В указанной выше статье В. Г. Гак приводит три приема, использованных одним из лучших советских переводчиков Н. Любимовым для передачи квази-ученой латинизированной речи лимузинца: а) латинские слова в русской морфологической оболочке, б) русские слова в латинской морфологической оболочке и в) элементы высокого стиля (поэтизмы, церковнославянизмы) .
Итак, рецепт дан мастером перевода или, скорее, извлечен из его практики. Оказывается (обычно так и бывает), у каждого из этих трех приемов есть свои плюсы и минусы, которые нас интересуют с точки зрения доходчивости перевода и сохранения намерений автора. Рассмотрим их в обратном порядке.
в) Поэтизмы и церковнославянизмы вполне понятны для среднего читателя перевода, они, бесспорно, передают возвышенность тона, но бессильны, сами по себе, передать квази-ученость.
б) Русские слова в латинском обличье, может быть, и звучат «порой пародийно-иронически»', но не вразрез с намерениями автора (т. е. они представляют собой параллель — или антипараллель? — латинских слов с французскими окончаниями у автора), и тоже понятны среднему читателю перевода.
а) Латинские слова в русской морфологической оболочке звучат в тон с повествованием, создают впечатление «научности» и производят комический эффект, но... остаются непонятными для среднего читателя перевода,
257
т. е. по сути Дела, Являются для него тем, что В. Г. Гак называет «полной белибердой» '. Дело в том, что, несмотря на свою архаичность вообще, несмотря на неупотребительность в современном французском языке или же в • других значениях латинских слов, оригинальный текст фразы «..inculcons nos veretres es penitissimes recesses des pudendes de ce meritricules amicabilissimes» остается все-таки близким к сознанию современного французского читателя (хотя в «переводе» Пьера Мишеля ни одно слово не совпадает с оригиналом : «..penetrons de nos ... les retraites les plus profondes des ... de ces petites p... si ami-ables»2. «Русский» же текст Н. Любимова «..инкулькиру-ем наши веретры в пенитиссимные рецессы пуденд этих амикабилиссимных меретрикулий»3 остается для рядового читателя именно «глокой куздрой» Л. В. Щербы, о значении которой нужно догадываться по предлогам и флексиям. Но что бы вышло из применения того же приема в обратном направлении? Возьмем другую фразу из русского перевода Любимова и попытаемся перенести ее обратно во французский тем же способом: «Т с h t i m o n s snisquer la blagovolence!»4. Мы не отрицаем качеств прекрасного перевода Н. Любимова, а только лишний раз подчеркиваем важность принципа «доходчивости», в интересах которой и Л. Толстой переводил в «Войне и мире» все французские вкрапления на русский язык.
Неправильности детской речи большей частью малочисленны и эпизодичны, не имеют ничего общего с национальным колоритом, и передавать их следует функционально, т. е. «коверкание» должно соответствовать детскому языку на ПЯ, — малейшее утрирование может погубить эффект.
Ломаная речь иностранца, не знающего ИЯ, должна прозвучать естественно на ПЯ; поэтому передавать ее следует тоже функционально. По-видимому, для
1 Гак В. Г. «Коверкание» или «подделка», ее. 41, 42.
2 Rabelais, Francois. Pantagruel. Publie sur le texte defimtif etabli et annote par Pierre Michel. Paris, 1964.
3 Библиотека всемирной лит-ры. Рабле Франсуа. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Худ. лит-ра, 1973, с. 178.
4 Сам Н. Любимов косвенно высказывается против не понятных для читателя слов и выражений: «..в переводе «Дон Кихота» и того же «Гаргантюа» я употреблял лишь такие архаизмы, которые понятны без подстрочных примечаний и без заглядывания в словарь Срезневского». (Перевод — искусство. — МП, 1963; 3, с. 244).
258
этого переводчику необходимо некоторое знакомство со строем и звучанием языка этого иностранца, так как такая речь обычно является переводом с его родного языка. Однако немец, слабо знающий французский, и немец, плохо владеющий русским языком, переведут свою мысль по-разному. На это положение указывает и В. Г. Гак: «В некоторых случаях в языке подлинника и языке перевода могут существовать определенные традиции в изображении особенностей речи, возникающих под влиянием третьего языка. Эти традиции опираются на структурные расхождения внутри каждой пары языков и внешне могут иметь различные черты. Так, в русской литературе немецкий акцент нередко изображается употреблением «и» вместо «ы», мягкого «ль» вместо твердого «л», т. е. показывается замещение немецкими фонемами русских фонем, отсутствующих в немецком языке. Во французских же текстах немецкий акцент передается заменой звонких согласных глухими и наоборот» '. Таким же образом для неправильной болгарской речи русского характерны ошибки в употреблении артикля, а для болгарина, говорящего по-русски, — ошибки в падежных окончаниях, твердость мягких согласных, мягкость «ж» и «ш». Однако при переводе на французский, немецкий, английский или какой-либо другой язык русской книги, в которой встречается ломаная русская речь болгарина, или болгарской книги с ломаной болгарской речью русского, сохранить типичность этих ошибок окажется невозможным, и переводчику придется искать другой прием, заменяя морфологические ошибки фонетическими, фонетические — синтаксическими, или наоборот, но всегда такими, которые присущи русскому или болгарину на соответствующем ПЯ.