Я показал на верхнюю площадку, где были устроены секции для материалов:
— Смотрите: песок, щебень и цемент расположены на разных уровнях. Подача идет самотеком по желобам. Это сокращает использование ручного труда на тридцать процентов.
— Любопытно, — Гринев поправил пенсне. — А точность дозировки?
— Для этого мы установили специальные мерные бункера, — подал голос Звонарев, который, как всегда, оказался рядом. — Вот здесь контрольные весы. Каждая порция материалов отмерена с наивысшей точностью.
— А вот и наша гордость, — я подвел комиссию к бетономешалкам. — Обратите внимание на конструкцию барабана. Мы изменили угол наклона лопастей и добавили систему рычагов для облегчения вращения.
Ларцев скептически хмыкнул:
— Выглядит ненадежно.
— Проверим? — я кивнул рабочим.
Бригада споро засыпала компоненты. Новая мешалка плавно закрутилась.
— Засекайте время, — предложил я.
Через семь минут бетон был готов. Гринев придирчиво изучил состав:
— Однородный… И время перемешивания вдвое меньше обычного. За счет чего?
— Точные пропорции и правильная последовательность загрузки, — объяснил я. — Плюс мы добавляем золу из котельной — это улучшает свойства бетона. Но главной скорости мы достигли за счет организации труда по системе Гастева.
Мы перешли к участку, где работали бригады:
— Каждая бригада специализируется на своей операции. Вот эта отвечает за подготовку смеси, эта — за перемешивание, эта — за транспортировку…
— А это что за конструкция? — заинтересовался один из членов комиссии, указывая на систему лотков.
— Наше решение для транспортировки бетона, — с гордостью сказал Звонарев. — Желоба расположены под оптимальным углом, есть промежуточные площадки для контроля потока. А вот специальные тачки нашей конструкции — центр тяжести смещен для облегчения работы.
— И сколько человек у вас в бригаде? — спросил Ларцев.
— Двенадцать, — ответил я. — По системе Гастева каждый знает свой участок работы. Вот график производительности за последний месяц.
Я развернул схему. Цифры говорили сами за себя, выработка выросла втрое.
— А качество? — Гринев снова поправил очки.
— Пройдемте к лаборатории, — предложил я. — У нас на каждом этапе контроль. Вот журналы испытаний.
Следующий час комиссия изучала документацию. Наконец Гринев поднял голову:
— Должен признать, результаты впечатляют. Особенно интересна ваша организация процесса. Это действительно похоже на конвейер.
— Вот именно! — воодушевился Звонарев. — Надо бы добавить еще механический привод для подачи материалов. Тогда еще больше ускоримся.
— Хорошо, — Ларцев захлопнул папку с отчетами. — Считаю возможным рекомендовать ваш метод для внедрения на других стройках. С некоторыми доработками, разумеется.
— Обязательно, — согласился я. — Мы еще многое можем улучшить. Надо просто не останавливаться на достигнутом.
Когда комиссия уехала, Звонарев подскочил ко мне:
— Леонид Иванович, а я придумал, как усовершенствовать систему желобов!
Впереди уже маячили новые задачи — монтаж металлоконструкций, устройство крыш, прокладка коммуникаций.
Вечерело. Закатное солнце окрашивало багрянцем строительные краны и недостроенные корпуса завода. Я задержался на площадке, разбирая документы после отъезда комиссии, когда заметил одинокую фигуру Звонарева. Он сидел на штабеле досок, непривычно тихий, без обычного своего возбуждения.
— Что случилось, Мирослав Аркадьевич? — спросил я, подсаживаясь рядом.
Он вздрогнул, провел рукой по рыжим вихрам:
— Да так… письмо сегодня получил. Из Москвы.
Помолчал, потом вдруг заговорил, торопливо, словно прорвало плотину:
— Понимаете, Леонид Иванович, я ведь после института мог в Москве остаться. Место в проектном бюро предлагали. И… была причина остаться.
Он достал из нагрудного кармана потрепанную фотокарточку. На меня глянуло юное девичье лицо.
— Маша… Мы с первого курса вместе были. Она тоже инженер, представляете? Первая девушка на нашем потоке. А я… — он сглотнул. — Я когда про эту стройку услышал, загорелся. Думал, вот построим завод, создам себе имя, вернусь… А она…
— Вышла замуж? — тихо спросил я.
— За моего же друга, — криво усмехнулся Звонарев. — Пишет, что не могла больше ждать. Что я одержимый, только о работе думаю. Может, она права? Вот сегодня комиссия хвалила мои изобретения, а я… — он смял фотографию, потом торопливо расправил. — Простите, Леонид Иванович. Не стоило вам это все рассказывать…