— Разрешите выйти покурить? — спросил Лезгинов военкома.
— Идите, чего уж. Не митинг, а черт те что!
Говорил он сердито, но в глазах его подозрительно ярко горели отражения свечей. От слез что ли?…
Ранние зимние сумерки уже затягивали дали. Снежная морось перестала сыпать с неба, вдоль оврага тянул холодный ветер, обещавший мороз. Ниоткуда не доносилось ни выстрела, ни разрыва. И ракеты, как обычно, не тормошили низкую кромку туч. Или еще рано было?…
Вышел старшина Потушаев, встал рядом.
— Не удалось полюбезничать наедине? — злорадно спросил Лезгинов.
— Ничего, мы старые знакомые.
Помолчали, слушая песню, доносившуюся из дома. Пели, похоже, все, да ведь и песня-то была не какая-нибудь, своя, севастопольская.
Раскинулось море широко У крымских родных берегов, Живет Севастополь могучий, Решимости полной готов…— Артистка что ли? — спросил Лезгинов.
— Не знаю.
— А говоришь — знакомая. Отправить бы ее надо, пока светло.
— Отправим. А то и переночует.
— Смотри, старшина. Знаю я вас…
— А вы разве с ней не поедете? — не отреагировав на двусмысленную реплику, спросил Потушаев.
— Я тут пока останусь. Что в доме-то, штаб?
— Штабы в землянках. А тут склад у меня, вещевое имущество.
— Ну и хорошо. Стол есть, свечки есть, ночь поработаю.
Старшина не стал спрашивать, что за работу такую собирается делать ночью старший политрук, отвык на фронте задавать лишние вопросы. А Лезгинов не стал ничего объяснять: с чего бы выкладываться перед незнакомым человеком? Он стоял, прижавшись спиной к когда-то белой, но давно уж вытертой, не пачкавшейся стене дома, и думал о том, что не листовку, как велено, надо бы писать, а доложить начальнику политотдела свое особое мнение. Что листовка? Бумажка, прочел и искурил. А вот когда такая Маруся заявится на передовую, не только на сознание подействует немудреным своим рассказом, но и на сердце, на чувства красноармейские. До печенок проймет. Влюбятся в нее всей передовой? И пускай! Уедет она, а у бойца останется щемящая печаль по ней, по всем, работающим там, в тылу, по Родине, за которую умереть не жаль. Не новое это дело — агитбригады из тыла, но нужно, чтобы было оно не эпизодическим. И листовка пусть будет, но как письмо из тыла бойцам. От Маруси героям-артиллеристам. И пусть она рассказывает о себе, о своих подругах, которые ночи не спят, все работают и думают о своих героических защитниках… Такой должна быть листовка. С конкретным адресом. Другие прочтут? Пускай читают, завидуют тем, к кому уже приезжала Маруся.
Будто какая тяжесть свалилась, когда Лезгинов подумал об этом. И даже старшина уже не казался таким нагловато-пронырливым, как вначале. Теперь Лезгинов думал о том, что, наверное, даже обиделся бы, если бы старшина не проявил внимания к Марии. Как можно оставаться спокойным, когда рядом такая женщина, такая… представительница героического севастопольского тыла?!
— Закуривай, — протянул он старшине пачку «Беломорканала».
— Благодарствуем.
Старшина покопался в отощавшей пачке, выковырял помятую папиросину, прикурил от папиросы Лезгинова и тоже отвалился спиной к стене, стоял простецки, будто рядом с дружком своим, и это почему-то нравилось Лезгинову.
Тишина была на передовой, необычная гнетущая тишина.
XVIII
Майор Ковтун поерзал на стуле всем своим грузным телом, недоуменно потер лоб, искоса взглядывая на испещренный цифрами лист бумаги.
— Ерунда какая-то получается!
Вынул чистый лист, начал переписывать в него цифру за цифрой, внимательно следя, чтобы не ошибиться. Сложил цифры, результат получился тот же.
Он еще посидел, обдумывая, тотчас ли идти докладывать начальнику штаба или заняться основательной перепроверкой полученных данных. Но ведь перепроверяли, сколько можно!
Ковтун был немолод, хватил лиха еще в гражданскую войну. Некоторое время служил тогда начальником штаба в кавалерийском полку, а потом надолго забыл об армии, целых пятнадцать лет директорствовал в сельском хозяйстве. Лишь год назад снова оказался в армии, призванный из запаса. Но армия — то же хозяйство. Работай, как полагается, и будет порядок. Не привыкший к верхоглядству, к погоне за чинами, он чувствовал себя в армии, как в родном совхозе, будто и не было пятнадцатилетнего перерыва в службе.