— Поражает Балаклава, — заговорил Ковтун, по-своему уловив беспокойство начальника штаба за тылы. — Там всего в нескольких сотнях метров от переднего края живет население. Женщине за водой не сходить — попадает под автоматный огонь. А ведь не уезжают. Мальчишки в бухте рыбу ловят, порой под огнем. А на берегу хлебопекарня работает, баня, магазин, парикмахерская. Я зашел как-то — пять мастеров в белых халатах. Салон. Духами пахнет — «Крымской розой», «Маноном». Балаклавский старожил организовал, Тоща фамилия. Бойцу «отпроситься до Тощи» — все равно как в мирное время в увольнение сходить. Сказали бы до войны, что такое может быть, не поверил бы…
— А на десятой батарее прошлой ночью артиллеристов хоронили, — сказал Крылов. Сказал вроде бы невпопад, но майор понял: начальник штаба настойчиво напоминает о растущей активности противника. — Случайный налет? Не-ет. Немцы не забыли, как им мешала десятая во время ноябрьских боев, и решили разделаться с ней. И ведь, можно сказать, разделались: повреждены три из четырех восьмидюймовых орудий батареи.
— Но и с ними разделались. — Ковтуну все хотелось рассеять тревожное настроение начальника. — Двенадцатидюймовые снаряды «тридцатки», наверное, и болтов целых не оставили от той немецкой батареи, что стреляла по нашим…
Под низким бетонным потолком голоса звучали глухо, и свет от лампы, висевшей над столом, был тут каким-то призрачным. То ли от этих особых казематных условий, то ли от того, что пришла пора подумать хоть о кратком отдыхе, только карта, устилавшая стол, временами казалась полковнику Крылову самой местностью, и он будто воочию видел все то, что в этот миг творилось на 46-километровом обводе Севастопольской обороны, — разведчиков, ползущих по нейтралке, замеревших в окопах пулеметчиков боевых охранений, одиноких дневальных, клюющих носом над коптилками в душных землянках, где отдыхают бойцы, выстывшие стволы орудий на выдолбленных в камне огневых позициях. И противника видел он, чернильной кляксой залившего все пространство карты с востока, с севера. Многие номера немецких частей и соединений, как и их численность, их боеспособность, знал он, начальник штаба армии, но все ему казалось, что в этой чернильной массе таятся еще какие-то части и соединения, какая-то еще неведомая и опасная сила.
— А из восьмой бригады снова докладывали о передвижениях в немецком тылу, — сказал он. — И снова появились группы немецких автоматчиков, переодетых в нашу форму. Зачем бы это?
— Разведка, — сказал Ковтун.
— Разведка. Прощупывание стыков наших частей. И карта не выходит из головы. Та самая, что взяли у пленного офицера. Весь наш передний край нанесен, окопы боевого охранения, огневые позиции батарей. Не все, впрочем, но многие. И самое главное — КП дивизий и даже полков. Конечно, меры-то мы приняли, но не поздно ли?
Ковтун молчал. Да и что мог он сказать? Все в штабе денно и нощно так и этак обсуждают малейшую новость с передовой, пытаясь угадать если не час, то хоть день предстоящего наступления противника.
— Ну ладно, — сказал Крылов, надевая шинель, — пойду подышу.
— А что с цифрами-то делать? — спросил Ковтун. — Я думаю, надо дать указания…
— Указания? Каждый выстрел не проконтролируешь.
— Ну разъяснения что ли? Напомнить, с каким трудом доставляются в Севастополь снаряды, предупредить, что в случае штурма их расход может намного превысить возможности подвоза.
— Не раз уже разъясняли. С первых дней обороны батареи сидят на жестком лимите.
— Еще разъяснить.
— Хорошо, подготовьте указания.
Натянув до глаз папаху, полковник вышел.
Шаги его гулко прозвучали в тишине коридора, затем наверху хлопнула стальная дверь и в «штабном кубрике» повисла прямо-таки ощутимо тяжелая тишина. Ковтун обзвонил сектора, выслушал все те же доклады, что противник ведет себя тихо, и раскрыл служебный блокнот, намереваясь сейчас же вкратце набросать указания штаба о необходимости экономить снаряды и при поражении мелких целей больше пользоваться ружейно-пулеметным огнем.
А полковник Крылов в это время размеренно ходил по пустынному Крепостному переулку. Тьма окутывала Севастополь, ни бухты не было видно, ни домов под горой. Лишь время от времени беззвучно метались по низким тучам отблески орудийных выстрелов, похожие на зарницы, и то там то тут по горизонту порхали слабые подсветки редких ракет. Фронт напоминал спящего громадного зверя, всхрапывающего во сне, вздрагивающего от тревожных видений дня. Тишина стояла такая, что хоть режь ее. Не перед грозой ли?